Сегодня, три года назад, из жизни ушёл мой старший товарищ, последний русский журналист Львова, Юрий Владимирович КИРИЛЛОВ. Услышав эту весть, я, помнится, с грустью подумал: всё, что сейчас приходит на моей малой родине, либо смешное, либо дурное, но чаще – трагическое…
Юра был моим однокашником, однополчанином. Сохраняю о нём самые добрые и светлые воспоминания. Вместо обычных заметок по ушедшим друзьям, которые я именую поминальными молитвами, привожу здесь выдержку из своей книги «Через Миллениум или 20 лет на изломе тысячелетий». И потом – небольшое добавление к ней.

18. 04. 92, суббота.
Смотрел какую-то чешскую картину «Боны и покой». Фильмишко так себе, но я через него вдруг призадумался над текущими превратностями жизни. Есть в ней, безусловно, есть закономерность хотя бы циклического природного характера. Но решительно вся она всё-таки зиждется исключительно на случайностях. Как полагал Николай Чернышевский: «Случайности жизни безразлично порождают замечательных и не замечательных людей, безразлично благоприятствуют тем и другим». Нам в это не очень-то хочется верить, и мы повсеместно стремимся к предсказуемости, хоть минимальной прогнозируемости. Если их не наблюдается, почва под нашими ногами начинает качаться и даже ускользает. Из всех прогремевших над моей головой катаклизмов, включая государственный распад, развал армии, семейные неурядицы, - больнее всего мне даётся отсутствие стабильности. Через это я потерял веру и в себя и в мой народ. Мне, грешному, порой кажется, что русские люди, а я всегда беру шире (потому, какой же я русский – хохол) – славяне как пчёлы в ульях нарабатывают социальные опыты, оттачивают жизненные навыки для кого угодно, кроме себя самих. Мы не умеем ни работать, ни учиться по-настоящему. Не желаем извлекать опыт из массовой поступи на грабли, из миллионов шишек, образовавшихся после тех граблей. В который раз ловлю себя на эсхатолической мысли о том, что Бог, сделав мир, посмотрел, что «это хорошо» и махнул на него рукой. А Россию устроил для себя малым полигоном. И через те эксперименты мы - нищие, швыряющие деньги; бездомные, потому что сами рушим свои жилища; голодные от того, что кормим других; униженные через свою непомерную гордыню. Сколько в мире больших и малых стран? Ну свыше двух сотен – точно. И ни к одной не приставишь слова Тютчева: «Умом Россию не понять, / Аршином общим не измерить;/ У ней особенная стать -/ В Россию можно только верить». Ладно Губерман сказал в сердцах: «Давно пора, ебёна мать, умом Россию понимать». Но ведь кроме шуток, ну есть же конкретное предложение: что-то же нам надо делать! Ну нельзя же дальше так жить!
Впрочем, на моей родной Украине всё обстоит ещё, по-моему, хуже и печальнее.
Хочется в кого-нибудь влюбиться. Причём, сильно, сильно, чтобы родные и знакомые меня через ту дурость (седина - в бороду, бес – в ребро) жалели, хулили, сочувствовали мне. Хотя я же себя отлично знаю и если вдруг Бог бы мне и в самом деле ниспослал такое счастье, то я точно соответствовал бы формуле Франсуа Ларошфуко: «Порядочный человек может быть влюблённый, как безумный. Но не как дурак». Вспомнил об этом, когда пришло очередное письмо от Юрки Кириллова. Опубликовал я его стихи в «Вестнике ПВО», а мой ответсек Лёша Андрейцов разметил парню просто-таки смешные деньги. Юрка обижается. Дурачок. Скоро наши деньги вообще «подеревянеют» настолько, что мы будем исчислять их миллионами. Так говорит другой мой друг и тоже Юрий - Широченко. А я ему верю всегда априори.
Воспоминания по касательной
С Юрой Кирилловым мы раньше близких отношений не поддерживали. Он в «Красной звезде» обхаживал исключительно тёзку Беличенко. Тот изредка печатал стихи Кириллова. А потом так получилось, что большой мой друг, старший товарищ Борис Андреевич Чистов поехал во Львов редактором тамошней окружной газеты и там же ушёл на пенсию. Это именно Борис Андреевич взял на себя смелость и напечатал в газете «Советский воин», которую возглавлял в Сибирском военном округе мой материал о Высоцком, за что получил увесистый нагоняй от ГлавПУра. Пару раз я летал к нему в Новосибирск, а он дважды в год, когда проводились сборы редакторов в столице, наведывался к нам вместе с тезкой Рыбиным. Жена моя тоже в Чистове души не чает. Просто влюблена в мужика. Ну такой человек, что к нему все нормальные люди льнут. Никогда я не мог с Борисом Андреевичем наговориться вволю, всласть. Никогда мне не прискучивали его простые, прозрачные и щемящие стихи: «На житейских долгих километрах/ К радостным и горьким берегам/ Мне приносят вспугнутые ветры/ Запах яблонь в белые снега. / И тогда огни былых причалов, / Дикий хмель и поле без дорог. / Входят в мою душу как начало/ Будущих и прожитых тревог».
Когда Бориса Андреевича назначили редактором «Славы Родины» в городе моей юности Львове, мы встретились там лишь однажды. Связующим звеном между нами с тех пор и стал Юрка Кириллов. И вот в последнем письме, кроме недовольства из-за скудости гонорара, приятель сообщает: военный пенсионер Чистов потихоньку спивается в ставшей вдруг неродной Львовщине. С некоторых пор поэтому я стал бояться ему звонить. Элементарно страшился воочию, как говорится, убедиться в том, что самого моего большого бакинского друга вино сломило. В прошлом году набрался смелости и в день рождения Бориса Андреевича всё же нашёл львовский номер Чистовых. Оказалось, ко всем его бедам ещё и сердце подкачало: два инсульта. Даже на улицу не выходит. А мне всегда казалось, что этот человек сделан из железа…
«С рощами повенчанные склоны, / Гулкий стук созревших желудей, / Суетливых речек перезвоны, / Тонкий шёлк предутренних дождей. / Все они мне видятся, как небо, / Как слова, что говорила мать. / Я хочу, чтоб быль и даже небыль / Не могли всё это оборвать. . . »
Касаемо Юры Кириллова, то после окончания нашего училища, он остался служить во Львове в газете «Слава Родины». Быстро дорос до ответственного секретаря редакции. Его жена, жгучая красавица – выпусти на оперную сцену – Кармен готовая, - преподавала у нас в училище. Поговаривали, что из-за нее Юрка сильно запил – не знаю, врать не буду. А правда то, что с некоторых пор он «завязал» с «зелёным змием» самым железным образом. Кириллов всегда писал стихи. Впрочем, писал не то слово. Он их неустанно производил как японская установка по переработке горных пород. И заполнял ими все военные издания под завязку. В перестроечные годы поэзия стала на фиг никому ненужной. Юрка переключился на обыкновенную репортерскую работу и стал снабжать многие российские газеты и журналы добротными материалами из «западенского региона». Интернационалист до последней клеточки, Юрка воспринял развал Советского Союза, как личное оскорбление, но националистический Львов покинуть не решился. Прирос к городу, ставшему с некоторых пор мачехой для всех проживающих там русских людей. Если вдуматься – величайшая людская трагедия, которую, как следует, мы до сих пор не осмыслили.
На мой взгляд, поэзия не может быть мужской, женской, военной, шахтёрской, студенческой и т. д. Но в советские времена существовала военная поэзия, как был военный театр, военная проза, военная философия и т. д. Моё общение с Юрием Кирилловым – характерный срез поэтической советской эпохи. Что видится из следующих её документов.
Премия офицеру – поэту
Союз писателей СССР присудил литературную премию имени К. Симонова за 1991 год ответственному секретарю редакции газеты Прикарпатского военного округа «Слава Родины» полковнику Юрию Кириллову за книгу стихов и поэм «Стезя». Он был выдвинут на премию комиссией по военно-художественной литературе Союза писателей Украины. Эта награда ежегодно присуждается писательской организацией страны за лучшее произведение на военно-патриотическую тему. Жизнь показывает, что, как и в былые времена, капризная поэтико-лирическая муза не обделяет искренним вдохновением военных людей. Офицер-журналист Ю. Кириллов продолжает традиции советской военной и фронтовой лирической поэзии, у истоков которой стояли Эдуард Багрицкий, Михаил Светлов, Александр Твардовский, Константин Симонов, Семен Гудзенко и другие. Подполковник М. Захарчук, спец. корр. ТАСС, 13 мая.
Актуальная беседа с армейским поэтом: «Строки, рожденные жизнью и службой»
Недавнее присуждение Союзом писателей СССР премии имени К. Симонова полковнику Юрию Кириллову - событие вроде бы рядовое на фоне последних бурных общественных потрясений. Однако многочисленным любителям поэзии, тем, кто к ней так или иначе причастен, ясно, что на отечественном Парнасе произошел некий прорыв. Впервые этой престижной премии, учрежденной еще в 1979 году за лучшее произведение на военно-патриотическую тему, удостоен литератор не из Москвы, да к тому же еще и человек в погонах. Но главная причина, побудившая меня искать встречи с поэтом из Львова Кирилловым, - его творчество: плодотворное, искреннее и мужественное, в котором продолжаются лучшие традиции советской военной и фронтовой лирической поэзии. Более двух десятилетий я читаю стихотворения этого офицера-журналиста, знаю его как коллегу и единомышленника.
- Юрий Владимирович, общеизвестна истина, что жизнь поэта, его образ мыслей, биография, философское восприятие мира - все это и еще многое другое выражено в его стихах. Тем не менее расскажите вкратце о себе. Как мне представляется, ваша биография очень характерна для людей именно вашего поколения.
- Я родился за год до начала войны в деревне Романка Ивановской области. Поэтому каким было мое детство, подробно рассказывать не стоит. Семья жила впроголодь, но стойко выдержала все лишения. В 1958 году окончил Ивановский энергетический техникум. Работал слесарем на хлопчатобумажном комбинате в Кинешме, литературным сотрудником городской газеты «Приволжская правда». Потом пришло главное дело моей жизни - служба. После учебного подразделения стал командиром танка. С этой должности в 1961 году поступил во Львовское высшее военно-политическое училище на факультет журналистики. С тех пор и работаю в военной печати. Сначала служил на Дальнем Востоке, потом - в Южной группе войск, в Венгрии. Последние годы - ответственный секретарь редакции газеты «Слава Родины» Прикарпатского военного округа.
- Таким образом, именно служба, вся ваша жизнь, если так можно выразиться, постоянно переплавляются в поэзию?
- Да, иногда - напрямую, но чаще - опосредствованно. Поэзия ведь очень тонкая материя, не всегда поддающаяся логическому осмыслению и анализу. Порой невозможно объяснить, почему иной раз пишешь стихотворение за час, а, бывает, над двумя строчками бьешься днями, даже неделями. Как нельзя порой понять, почему «заболеваешь» конкретной темой.
Но вообще-то вы правы: жизнь любого поэта - в его стихах. Скажем, последняя моя поэма «Наследники» автобиографичная. Отец и два моих брата воевали (Николай погиб в Польше в 1944 году). Причем отец освобождал Венгрию, о чем часто рассказывал (он умер в 1964 году). И так уж случилось, что мне довелось пять лет служить именно в тех местах, где отец «четвертую военную весну по Венгрии в кирзачах протопал».
Прошу прощения за самоцитату, но она сейчас непроизвольно всплыла в памяти. Так мог ли я об этом не написать? И, вероятно, еще не раз вернусь к отцовским рассказам о минувших страшных боях. Его хриплый, прокуренный голос, его неистовый утренний кашель, да что там говорить, - вся его тяжелая, но праведная жизнь всегда будут со мной. Всегда. Это не приличествующая моменту фраза, а в моем возрасте уже вполне твердое жизненное кредо.
- Действительно, героика-патриотическая тема или, скажем так, военная наполненность характерны для большинства ваших произведений. Но в то же время стихотворения «За всё в ответе», «Разговор о кураже», «Право вдов» и «Чернобыль. Лето 1986 года», «Заспинники», «Позднее прозрение», «Дело» - уже не только и даже не столько военно-патриотические. . .
- Так это же вполне естественно! Жить в наше бурное, противоречивое время с постоянными творческими устремлениями в прошлое невозможно. Поэтому и пишу о сложностях нашей перестройки, о том, как вижу её сам, что думают о ней мои побратимы по армейскому строю. Мой лирический герой (пусть это не прозвучит выспренне), как правило, - человек нелегкой судьбы. Он ищет и находит, борется и побеждает, иногда ошибается. Но при этом всегда нацелен на поиск истины и, если хотите, идеала, никогда не удовлетворяется достигнутым. Повторяю, я не ограничиваюсь рамками своей любимой и, может быть, главной в жизни тематики. Стараюсь, насколько позволяет мне творческий потенциал, выходить на проблемы, волнующие людей разных профессий, взглядов, настроений и позиций. Я живу среди своих героев, не стараюсь их поучать, наставлять, просто делюсь с ними выстраданным. И оптимизма не теряю.
- Вы - русский человек, русский поэт, но много лет живете на Украине. В вашем творчестве никогда не исчезает тема любви к украинскому народу, его языку, истории. Вы переводите стихи десятков украинских поэтов. Не из конъюнктурных ли соображений? Что стоит за этой позицией?
- Чувствую подтекст в вопросе, поэтому поясню: ещё никто и никогда не упрекал меня в корыстолюбии или политической ангажированности. Нет для этого оснований! Зато примеров, из которых читатель может сделать правильные выводы, сколько угодно. Вот один из них. Несколько лет назад я написал стихотворение «За все в ответе». В ряде союзных изданий его отклонили перестраховщики от литературы. Присматриваясь к гласности, они говорили: узнаем, как долго эта перестройка продержится. Короче, не смог я «протолкнуть» в прессу стихи, написанные родным мне языком. И тут пришли на помощь украинские поэты. Львовянин Роман Кудлык перевёл стихотворение на украинский, и впервые оно увидело свет на страницах журнала «Дзвин» («Колокол»). Лишь значительно позже был литературно «узаконен» русский вариант - в журналах и книгах. По-моему, данный случай красноречиво доказывает, что наше поэтическое братство не распалось, как это произошло с заидеологизированными государственными структурами.
С другой стороны, я - военный человек, живущий на Украине, просто обязан нести русскому читателю творчество украинских побратимов по перу. Насколько это важная для меня обязанность, можно судить хотя бы по последнему сборнику «Стезя». В нём переводы Миколы Петренко - «Освобождение из концлагеря», «Солдатские вдовы», «Еще не время для привала»; Романа Лубкивского - «Послевоенный гербарий»; Петра Осадчука - «Дети войны», «Память земли»; Анатолия Тарана - «Слово ветерана», «Солдатское поле»; Миколы Романченко - «Мчатся в бессмертие конники», «У памятника освободителям Львова»; Анатолия Михайлевского - «Здесь шли бои. . . », «Отдаленный гарнизон», «Серебряные солдаты»; Ивана Шкварко - «Военная судьба»; Василия Фольварочного - «Верь, отец!. . ». Учтите, выбрал я лишь «самое-самое». Вообще же из своих переводов я мог бы сделать уже не один сборник. А вы говорите: конъюнктурные соображения!
- Итак, вы смотрите в будущее с оптимизмом? Но не переведётся ли, не исчезнет ли поэзия на военно-патриотическую тему из-за тех радикальных изменений, которые сейчас происходят в обществе, в армии?
- На первый вопрос ответ однозначно положительный, ибо я по природе своей оптимист. Не сомневаюсь и в том, что военная поэзия, во всяком случае, в обозримом будущем, не будет предана забвению. Прошедшее требовательную проверку временем, закаленное в горниле сражений мастерство художников старших поколений, помноженное на талант наших современников (я не называю имён, они у всех на слуху), - это такая мощная среда, которая еще на долгие годы останется великим стимулом движения вперед военной поэзии. Но при этом бесспорен и тот факт, что многое ей придется переосмыслить. Как именно это будет происходить, сказать не берусь. В одном уверен: «Душа обязана трудиться и день и ночь, и день и ночь». Беседу вел подполковник Михаил Захарчук, военный корреспондент ТАСС. Москва - Львов.
*
Вынужденное послесловие
«Отправляя 16 июля этот материал, подписанный, как обычно, псевдонимом (их у нашего коллеги было немало, ибо приходилось маскироваться) он сделал короткую приписку: «Дорогие мои! Передаю текст. Готовлю новые. Ваш ЮК».
Это были последние слова бессменного автора и верного друга нашего еженедельника Юрия Владимировича Кириллова, полковника в отставке. Последним, увы, оказался и переданный им материал. Спустя несколько дней после этого он скончался — не выдержало сердце… 27 августа Юре исполнилось бы 77 лет.
На Украине, да и на просторах бывшего Союза, Кириллова знали (и будут, надеюсь, чтить и помнить) не только как журналиста, но и как талантливого поэта, члена Союза писателей СССР и Национального союза писателей Украины, автора нескольких книг, одна из которых — сборник стихов и поэм «Стезя» — в 1991 году получила премию имени К. М. Симонова, а сам Кириллов назван первым армейским поэтом, удостоенным такой награды.
Как минимум четверть века из прожитых 76-ти Юра служил сначала «Деловому…», а в последние годы и «Новому вторнику». Подчеркну: именно служил, ибо, являясь собственным корреспондентом еженедельника де-факто, на довольствии у редакции не стоял и жалованья никакого не получал, не считая изредка отправляемых во Львов гонораров.
Как верно заметил Николай Васильев, недавний главред и гендиректор газеты «Трибуна», собкором которой в разные годы работал Юрий Кириллов, ушел последний русский журналист во Львове.
Можно сказать, на его глазах из процветающей и братской советской республики Украина, «благодаря» расплодившимся на Западе националистам, перекрашивалась в цвета антисоветизма и русофобии. Юрий Владимирович остро переживал эти негативные процессы, особенно активизировавшиеся на Западе страны, и пытался с помощью своего оружия — пера — предупредить о надвигающейся угрозе в лице возрождающегося из пепла национализма. Он одним из первых (если не сказать — первым) стал передавать в редакцию гневные статьи о поднимающих головы бандеровцах, призывал тогдашние украинские и российские власти остановить, пока не поздно, их второе пришествие…
Но его, увы, не услышали ни по ту, ни по эту сторону воздвигнутой границы. И теперь пожинают горькие плоды.
Мы в редакции всегда удивлялись мужеству этого человека, истинного патриота России, волею судьбы оказавшегося «за рубежом».
В последнее время он жаловался на сердце, стал плохо видеть, но, несмотря на болячки, продолжал строчить, словно из пулемета, свои боевые строчки. Набирать и передавать тексты ему помогала его верная подруга Жеоржетта Ивановна. Смерть мужа, кстати, застала ее в Иванове, куда она по просьбе супруга ездила проведать его родственников, но из-за разорванных связей с Украиной и разорванного же авиасообщения между нашими странами, вынуждена была на похороны мужа добираться во Львов… через Молдавию.
«НВ» осиротел на украинском направлении — это истинная правда. Кто теперь будет писать об Украине так, как писал Юра, мы не знаем».
Леонид АРИХ, главред «НВ».

Михаил Захарчук