Несколько дней назад в Вильнюсе подведены итоги второго Международного литературного фестиваля «Балтийский Гамаюн-2018», в котором участвовали представители 13 стран мира.

Победители награждены красивыми позолоченными «гамаюнчиками».

Лауреатом конкурса в номинации «публицистика» стал наш давний автор – писатель, поэт и публицист Юрий МОСКАЛЕНКО.

Сегодня он наш гость.

Интервью с писателем.

– Юрий, что для вас означает победа в такой многонациональной компании литераторов?

– Для меня это, прежде всего, подтверждение того, что я нахожусь на правильном творческом пути. Наша Международная ассоциация писателей и публицистов (МАПП) изначально создавалась, как некий клуб общения между творческими людьми разных стран и сегодня насчитывает филиалы более чем в 40 государствах мира.

Мы обмениваемся своими произведениями, мыслями, частенько спрашиваем друг у друга совета. И это ничто иное, как «дрожжи», на которых вырастают и крепнут таланты.

Без подобного общения невозможно понять, какие перемены происходят в разных уголках мира, как мы должны выстраивать свое творчество для воспитания человека будущего.

– Нам бы в настоящем разобраться. Санкции, агрессивное отношение, на некоторых границах неспокойно…

– Мы разговаривали на эту тему летом с писателем Юрием Поляковым. И пришли к общему мнению – писатель должен видеть ростки нового и отображать их в своем творчестве. Иначе его произведение через некоторое время прочно застрянет на полке.

Возьмем классическую литературу. Творческих людей были тысячи, а в истории остались единицы. Как вы думаете, почему?

В их произведениях люди находили ответы на вопросы, которые волнуют их сейчас и будут волновать в будущем.

Конечно, более живучи «развлекательные жанры», возьмем того же Ильфа и Петрова.

Но в цене всегда мастера слова, умеющие не просто что-то разглядеть, но и мудро подать свое наблюдение. Это как осколок стекла, лежащий в траве. Пока он не «поймает» солнечный луч, так и останется лежать незамеченным.

Что касается санкций, агрессии и прочих текущих сложностей жизни – это вещи преходящие. Власти меняются, законы тоже, а люди остаются. Не зря же между простыми людьми обычно не бывает глубоких ссор.

– Какие ростки нового вы видите в нынешнем российском обществе, на что стараетесь реагировать?

– Я в большей степени «семейный» писатель, поэтому стараюсь размышлять над тем, чтобы у нас было как можно меньше несчастных семей.

Хотя порой иногда кажется, что это борьба с ветряными мельницами.

Человек XXI века отличается от своих прежних поколений. Не зря его называют поколением Z.

В своем новом современном романе «Семейная азбука от Ангела» я исследую психологию этих детей и подростков, помогая их родителям не «наломать дров».

Особый интерес я уделяю так называемым «группам смерти» в социальных сетях, рассказываю, как их организаторы вторгаются в детскую психику, какие приемы применяют, что нужно сделать, чтобы в эти группы не попал ваш ребенок.

Пока книга готовится к изданию, не готов раскрыть все ее детали.

– Как часто вы читаете? И что именно?

– У писателя должен быть широкий кругозор, я интересуюсь разнообразными вещами.

Во-первых, современной наукой, ученые тоже выращивают ростки нового.

Во-вторых, много приходится работать с историческими источниками, ведь очень часто наши сегодняшние проблемы уходят корнями в прошлое. К тому же я сейчас работаю над несколькими историческими романами.

И, наконец, я люблю изучать биографии великих людей, чтобы определить, что в их судьбе больше: фарта, таланта или трудолюбия? Не зря же Лопе де Вега писал когда-то: усердны будьте и упрямы.

– Что вы можете предложить сегодня нашим читателям?

– Короткий рассказ-размышление, который я закончил вчера.

Писал, образно говоря, не по своей воле, предложили что-то представить на конкурс. А в нем и тема была определена – «Герои 90-х», и объем, составляющий не более 5 000 знаков. В миниатюре всегда труднее – я привык писать размашисто.

Как получилось, судить вам, уважаемые читатели, буду рад каждому вашему отзыву…

Сергей Муравьев

ЛЮБОВЬ - НЕ РОМАШКА. . .

Рассказ Юрия МОСКАЛЕНКО

Полчаса назад дядя Митя вырвал у себя сердце.

Об этом Ирка узнала от отца. Ввалился он в кухню, смертельно бледный, с ошалевшим взглядом. Пахнуло от него, как из винной бочки, но речь была внятной, видно в секунду протрезвел.

Разуваться не стал, грязные сапоги оставили черный тянущийся след, словно плуг на пашне. Сел отец за стол, положил буйную голову на руки и зарыдал. По-бабьи, с надрывом.

Дядя Митя был последний отцовый брат. Почти четыре десятка лет назад молодой Никанор в течение полутора лет «отдуплился» двумя парами сыновей. Бабка потом говорила невестке: думала, во время кормления грудью не забеременею…

Четверо братьев Васильевых – гроза и беда не только их улицы, но и посёлка. Крепкие, словно полувековые дубы, задиристые, проходу никому не давали. А бывало, и в Волгоград ездили покуролесить. Пили все, что льётся.

Два года назад, зимой, дед Никанор с женой угорели. Закрыли задвижку в печи чуть раньше, чем надо было.

Но оказалось, что смерть только приоткрыла калитку в их род.

Сначала умерла Иркина мама, простудилась, охрипла, но с больницей тянули до последнего.

Потом Игнат возвращался из гостей почти никакой, переползал улицу на карачках, угодил под колеса КАМАЗа.

Следом Никанор-младший жарким летом, под мухой, нырнул в пруд, да так и не вынырнул. Говорили, трусами за корягу зацепился.

И вот теперь Митька.

– Схватились мы с чужаками в магазине. Они перед нами четыре последние бутылки спирта «Ройял» взяли. Кто мешал поделиться: две им, две нам? Мы же уже изрядно выпили.

Митька, как только на улице оказались, подскочил к избе, что напротив магазина, вырвал из нее железную скобу, что бревна крепила, и с этой «рогаткой» наперевес бросился к чужакам. А тут камешек под ногой. Митяй крякнул, завалился набок, как раз на эту железяку.

Скоба вошла в грудь почти без звука. Одна ее лапа пронзила сердце.

Ему бы дождаться врачей, но ты же Митяя знаешь: схватил всей своей медвежьей силой, рванул скобу, она вышла, вместе с сердцем. А оно ещё живое, подрагивает…

– Эх, братуха! – заорал отец и так хлопнул кулачищем по столу, что пузатая керамическая сахарница, подлетела, покатилась по столу, грохнулась с него и вдребезги.

Отец стразу остыл, махнул рукой и ушёл в комнату. А Ирка опустилась на четвереньки и начала собирать осколки. Ее правая грудь навалилась на ножку стола и вдруг у девушки закружилась голова. Она почувствовала какое-то неясное томление, будто что-то внутри её пробуждается.

– Господи, какая ж я дура, – укоряла себя Ирка. – Тут горе такое, а я томлюсь, как псюшка во время течки.

А правая рука, словно наперекор, то и дело касалась запретных мест…

Посоветоваться бы с кем. Но с кем?

Мамки нет, с тёткой Марьей, которая иногда помогает по хозяйству отцу – тем более. Есть ещё старшая двоюродная сестра Людка, но она далеко, замужем за лейтенантом, в каком гарнизоне у чёрта на куличках.

Когда Ирке было лет 14, и Людка приезжала, они шептались с мамкой, думая, что младшая уже спит.

– Я гадала на ромашке, он меня любит, – возбуждённо шептала Людка. – Мы время от времени живём с ним, как муж с женой. Ну и пусть он женат, отобью, как пить дать.

– Не дури девка, – сердилась мать, – любовь – не ромашка. На чужом несчастье счастья не построишь…

У Ирки есть жених, ну как жених? Сын тётки Марьи, очкастый Петька. Отличник.

Иногда они шли из школы вместе. Пока не встретили дядю Митю. Он навис над Петькой, как утёс над узкой дорогой:

– Слышь, тля. Если хоть пальцем до Ирки дотронешься, вырву всю руку, засушу с хваталками и в кабинете биологии устрою…

Петька сейчас далеко. Служит в Таджикистане, на заставе, в Московском пограничном отряде. Ох, и неспокойно там – «зелёные фуражки» перекрывают караванные тропы переброски наркотиков.

…Мы сидим с Людой в полутёмном помещении. В нашем посёлке отключили электричество, но мы ждём, когда его дадут, чтобы поставить здание на сигнализацию.

Люда продолжает свой рассказ.

– Через полгода к дяде Васе прибежала тётка Марья. Петьке в неравном бою с душманами осколком гранаты срезало руку. Дядя Вася посмотрел в глаза дочери и сказал: «Ехать тебе надо! Ты же обещала ему…»

Ничего Ирка не обещала. Но боялась, что отец опять пить начнёт.

Приехала, Петька сначала обрадовался, потом накричал на «невесту», мол, однорукого пожалела?

Жалости было больше, лет через пятнадцать призналась мне Ирка. Но потом как-то притерпелась к Петьке, хотя и он квасил ничуть не меньше отца. Я понимала, афганский синдром.

Один за другим двое ребятишек родилось.

Какое-то чувство пробуждаться у меня начало.

Но однажды прихожу домой вечером, Петька в кресле фильм смотрит, попросил чаю. Сделала, принесла.

А муж уже мёртвый.

И все уложилось в эти страшные 90-е годы.

Сегодня Ирка на жизнь не жалуется. Выбилась в люди, главный бухгалтер предприятия.

Единственное, после Петьки у неё мужиков не было, хотя она красивая и статная. И верная.

Даже эти безумные годы не вытравили из наших женщин лучшие качества.

Вот только мы дуры, еловые, уже лет семь с сестрёнкой не виделись. Не получается. Может, сесть в самолёт, махнуть в Волгоград, даже без предупреждения?!
______________________________________

Эта история произошла в Волгоградской области. Начиналась в 90-х, "проросла" в 2018 год.

Люда - уже бабушка, во внуке души не чает.

Ирина тоже ею будет.

Как бы ни было трудно, но наши женщины сохранили в себе внутреннюю красоту. И когда нам пытаются "рисовать" образцы европейский Мадонн, хочется увидеть, что с ними было бы, если бы они оказались в условиях наших 90-х. . .

Спасибо вам, женщины из СССР. . .