В эти дни родился русский и советский писатель-пушкинист, музейный работник, заслуженный работник культуры РСФСР, Герой Социалистического Труда, организатор мемориального музея-заповедника А. С. Пушкина «Михайловское» в Псковской области С. С. Гейченко

Домовой Пушкиногорья

К 80-летию Семёна Гейченко я, в то время работник «Красной звезды», написал небольшой юбилейный материал. Читавший загонные (свёрстанные впрок) полосы генерал, заместитель главного редактора вызвал меня и говорит: «Посмотрел я, что ты здесь понаписывал. Создаётся такое впечатление, что вы с Гейченко друзья - не разлей вода. А между тем он - хранитель одного из самых больших в стране и в мире музеев, Герой Социалистического Труда, писатель, заслуженный работник культуры РСФСР, лауреат Государственной премии. Ну не может такой человек быть запанибрата с майором, пусть даже и корреспондентом «Красной звезды». В бане, видишь ли, они парились! Неужели не понимаешь: скромнее надо быть, скромнее!».
Ну как было возражать генералу против самого тезиса о скромности? Досада во мне зашкаливала. Кроме всего прочего и потому, что Гейченко-то я уже сообщил о предстоящей публикации. И вдруг осенила спасительная мысль. На следующий день я припёр огромный портфель со своей перепиской с хранителем Пушкиногорья. У генерала глаза на лоб полезли. К тому времени у меня, говоря архивным языком, набралось около двухсот единиц хранения: письма Гейченко, всевозможные буклеты, которые он ежегодно издавал в огромных количествах, книги, журналы, открытки, эстампы, подаренные мне директором музея. А в довершение - два дореволюционных колокольчика с упряжной дуги - тоже презенты Гейченко. (До сих пор храню это добро). Окончательно добили генерала письма Семёна Степановича в мой адрес, почти все написанные шкодливо и стёбно. Он почесал затылок и милостиво обронил: «Ну, ладно, опубликуем. Только про баню, уж будь так любезен, выбрось!»
Всё это я рассказал потом Гейченко. «Эх, зря ты мне раньше не позвонил, - упрекнул прикольный старик. - Я бы сообщил твоему генералу, что мы не только друзья, но и дальние родственники по отцовских линиях! И про баню бы прочитал ему стих твоего двойного тёзки: «Наши Мани, наши Вани/ Не обходятся без бани. / Производство Мань и Вань/ Не обходится без бань». (Автор - известный советский поэт Михаил Дудин, который и познакомил меня с хранителем Пушкиногорья – М. З. ).
Нет, конечно, друзьями мы с Гейченко быть не могли, как говорится, по определению. Возраст и расстояния такие вещи, которые мало способствуют даже мужской дружбе. Во многом, поэтому я не процитирую здесь ни одного из нескольких десятков писем Семёна Степановича в собственный адрес. Эмоциональный, увлекающийся человек, он никогда не жалел для меня ни хвалы, ни сердечных эпитетов. Тем более что общались мы, в основном, эпистолярно – виделись всего-то четыре раза. Но если бы судьбе угодно было свести нас с Гейченко на каком-нибудь общем деле, - не сомневаюсь, мы действительно стали бы друзьями не разлей вода. Мало таких значимых людей встречал я на жизненном пути. . .
Многое знал я об этом человеке, прозванном среди благодарных ценителей творчества Пушкина музееведом-«домовым». Ведь Гейченко десятилетиями выступал по радио и телевидению, публиковал свои статьи, участвовал во всех пушкинских конференциях, собеседованиях, сессиях, симпозиумах. Знавал я и то, что прибыл в Пушкиногорье Семён Степанович на попутном грузовике по военному бездорожью в апреле 1945 года. Едва оклемавшись от фронтовых ран, без левой руки задумал он восстановить облик Михайловского, а затем и всего Пушкинского Святогорья, искорёженного фашистами, вернуть сюда дух самого Пушкина.
Задача - под силу если не гиганту, то человеку очень крепкому духом и телом. А Семен Степанович ведь был худющий, почти тщедушный. Особенно в бане, наблюдая его, я думал: в чём только душа теплится. Но сила его оказалась не в теле: в уме и воле. И ещё в особой, почти религиозной самопожертвованности. Всё что имел он – отдавал музею. Никакой иной жизни кроме жизни для музея Гейченко не понимал и не признавал. Понятия материальных благ, если они не соотносились с благами для музея, для него тоже не существовало. Скажем, ему и в голову не приходило купить для себя дачу, автомобиль, холодильник, телевизор, ковры, мебель. Между тем все это для музея он пробивал как заправский хозяйственник: ловчил, ублажал, подхалимничал, если требовала обстановка – ругался, на чём свет стоит с советскими бюрократами.
Есть такое, трудно для меня постижимое понятие: выходец из народа. Скорее всего, оно подразумевает, что такой-то имярек жил, жил в народе, а потом вышел из него, как из дома, закрыл за собой дверь и уже никогда больше назад не возвращался. Возможны, конечно, варианты, но в основном, так оно, по-моему, и происходит.
Семён Степанович никогда из народа не выходил, являясь не просто его частичкой - сутью. Был очень самокритичным. Я бы даже сказал уничижительно и иронично самокритичным. Все титулы и звания, которые заслужил и носил по праву, с виду никак ему не соответствовали, были для него как бы лишними. Говорил, что он - интеллигент в первом поколении не добравший образования как следует и потому теперь, на старости лет, вынужден восполнять пробелы молодости. И это после 80 книг и брошюр, после тысяч статей, лекций, сценариев, лично им написанных.
- Я же родился в беднейшей семье сверхсрочного солдата. Нас было у отца с матерью восемь детей. Причём всем в доме заправляла одна матушка: отец пропадал на проклятой службе. С трудом величайшим мне одному удалось получить кое-какое образование. Остальные братья и сестры так и умерли неграмотными. Музейным работником я стал в двадцатых годах совершенно случайно, чего греха таить, - из-за приличного пайка, который тогда выдавали этой категории госслужащих. Работал подсобником в Эрмитаже, в Русском музее, в других музеях Ленинграда. Пятнадцать лет отдал Петергофу. Перед самой войной загремел в тюрьму на 10 лет за «кухонные» разговоры о нашей жизни. Но чудом был освобождён и ушёл на Волховский фронт. Воевал рядовым минометного расчета. В боях под Новгородом чуть было не утонул в Волхове, но опять же чудом спасся. Был дважды ранен, руку мне во фронтовом госпитале оттяпали. До сих пор хожу с пулей в левой ноге. И надо же было так распорядиться судьбе, чтобы она именно мне вручила святое дело возрождения Пушкиногорья.
В сорок пятом меня, демобилизованного, разыскал бывший тогда президентом Академии наук Сергей Иванович Вавилов. Мы хорошо знали друг друга. Я часто выполнял некоторые его задания. Он и предложил: возьмитесь за Михайловское. Такое большое дело, как восстановление заповедника, литературоведу или историку не под силу. А вы, хваткий музейный работник, должны понять, что и как делать. Я вам верю.
Я ехал и в общих чертах понимал, что следовало предпринять в первую очередь: расчистить, разгрести осквернённую фашистами святую для русских людей землю. Однако то, что здесь увидел, повергло меня, человека, в принципе, жизнерадостного в полнейшее уныние. Под знаменитым дубом в Тригорском, о котором гений написал «У лукоморья дуб зеленый. . . », эти гады вырыли глубокий блиндаж. Само Михайловское они превратили в узел обороны, весь парк перерыли ходами сообщения глубиной в полтора человеческого роста. В доме Пушкина устроили огневую позицию для артиллеристов. Колокольню святого монастыря взорвали, под могилу Пушкина прорыли 20-метровый туннель и заложили туда 10 авиабомб по 120 килограммов каждая. Им показалось этого мало, так добавили ещё пять специальных мощных мин. Вообще на территории заповедника было построено 207 блиндажей, 18 рядов окопов, опоясанных почти сотней километров колючей проволоки. И эта оборонительная линия гитлеровцев носила звериное наименование «Пантера». Для её возведения было уничтожено свыше 50 тысяч мемориальных деревьев, многие из которых росли еще при Пушкине. Уже не говорю о том, что все музейные ценности - картины, мебель, книги - немцы увезли в свой фатерланд.
Вот я же не первому тебе это рассказываю. И всякий раз душа моя содрогается. Нелюди - одно слово. После них наши ребята-сапёры ещё пять лет «освобождали» освобожденную землю от фашистской нечисти. Только в Святогорском монастыре солдаты и офицеры извлекли около пяти тысяч мин. Некоторые из бойцов погибали, выполняя свою святую миссию. На могиле у ворот, ведущих к захоронению Пушкина, посмотри мемориальную плиту. Под ней покоятся командиры взводов Владимир Кононов, Сергей Покидов, старшина роты Михаил Казаков, командиры отделений Иван Колебаров, Николай Акулов, рядовые Егор Козлов, Иван Травин, Виктор Трепов. Царствие им небесное, дорогим нашим витязям.
Ну, так вот, посмотрел я тогда на мертвую пустыню вокруг себя землю и подумал: «Куда ты, Семён, суешься со свиным рылом в калашный ряд. Тут здоровому мужику погибель уготована, а ты же калека. Зачем грех на душу брать, людей обнадеживать, если сделать всё равно ничего нельзя». Тем более, что некоторые доброжелатели в кавычках ещё зудили над моими ушами: «Ты посмотри на стариков и старух, которые поселились в землянках михайловских рощ (деревни вокруг все были разрушены!), послушай, как они кашляют, посмотри, как умирают от голода и болезней. Кому здесь нужен твой музей?»
И от этих ли речей поганых, от собственных ли тягостных сомнений, от общей безысходности что ли, я даже сказать тебе не могу почему, но вдруг меня такое зло взяло, аж кровь в висках застучала. Да что же, думаю, не мужик я, чтобы слюни распускать! Про тех двух лягушек вспомнил, что в молоке барахтались. Одна, помнишь, от отчаяния сразу утонула, другая лапками работала, покуда кусок масла не образовался. Так и я начал одной «лапкой» своей загребать. Другой-то нету. . .
Поначалу мы зарывали траншеи, расчищали завалы в парке, на одной хромой лошадке завозили пригодный для строительства материал, выхаживали поврежденные деревья, сажали новые. И знаешь, что самым радостным фактором для меня тогда было? Народ пришёл к нам на помощь. Даже если бы я в те времена специально задался целью учитывать всех добровольцев, то это вряд ли бы у меня получилось. Веришь, сотни, тысячи людей по зову своей души вносили свой посильный вклад в восстановление заповедника. Многие приезжали из других областей, из других республик Советского Союза. Но были среди них и особые энтузиасты.
Взять хотя бы Николая Шенделя. В сорок патом после тяжелого ранения в голову (потерял глаз) приехал он к нам. Здесь работала уборщицей его матушка Акулина Григорьевна. Это Коля придумал ставить латки из коры спиленных, погибших деревьев на израненные знаменитые липы на аллее Керн. Другой энтузиаст - Михаил Степанов, столяр-краснодеревщик экстра-класса. С топором в руках и стамеской он восстанавливал многочисленные деревянные строения, обставляя их, как и положено, «мебелями». Ни в Михайловском, ни в Тригорском нет ни одного шкафа, комода, дивана, который бы не прошел через золотые руки Михаила.
Жизнь свою на музей положили ветеран двух войн Тимофей Жариков, Галина Семакова, Михаил Васильев, Василий Шпинёв. А Володя Бозырев, мой первый заместитель, вообще уникальный человек. Скажу тебе по секрету: львиную долю всей работы по заповеднику выполняет он. Я-то уже больше почетным директором числюсь. Силенок не хватает. Век-то лишь на три года старше меня. Я Бозыреву даже предлагал: бери всё в свои руки, командуй, рули. Нет, отвечает, вы для коллектива, да и вообще для всего народа, как символ. Ну что-то вроде легитимного правителя. Я аж прослезился. Нет, согласись, приятно осознавать, что жизнь прожита не напрасно, что дело своё есть в чьи руки передать. Да, конечно, после моей смерти только Бозырев здесь будет все дела вершить. Я даже завещание такое напишу.
. . . Вот положа свою одну руку на сердце, могу сказать тебе, что на сию минуту, когда мы с тобой разговариваем, в урочищах Михайловском, Тригорском, Петровском и в Святогорском монастыре восстановлено всё. Буквально всё. То есть именно такой была окружающая Пушкина природа, в таком материальном и вещевом мире он обитал. Другими словами, нам удалось восстановить сам дух Пушкиногорья. Говорю это с такой уверенностью потому, что и я, и все мои помощники, смею надеяться, поняли хотя бы то, какое место в жизни Пушкина тут, в Михайловском, занимала природа. Так вот мы заставили природу заговорить, сделав её едва ли не самым главным «экспонатом» музея.
Птичий хор здесь уникальный. Скворец, зорянка, дрозд, горихвостка - запевалы этого хора. За ними начинают заливаться зяблики, славки, синицы, мухоловки, пеночки-теньковки. К восходу солнца весь птичий хор в сборе. Особенно умилительна пеночка. Она обычно поет, неустанно порхая и прыгая с сука на сук, с дерева на дерево. Она первая прилетает сюда с юга, первая пробуждает дремлющий лес. Она мастер тонкой трели и очень высоких нот. А есть птичка, которая выпевает свои громкие переливчатые трели в Михайловском и зимой, когда сидит в снегу, почти зарываясь в нем, или на заснеженной ветви ели. Это птичка-малютка, у нее хвостик, как вымпел, всегда поднят к небу. Эта чудо-птичка - крапивник. Есть птицы, которые поют в Михайловском и по ночам. Кроме соловья, это камышовка, козодой, сова. Живя в Михайловском анахоретом, Пушкин не мог не видеть и не слышать того, что видим и слышим мы, обретающиеся здесь сегодня. А мы видим и слышим, как живут, поют, наблюдают за нами горлица, дрозд, скворец, зорянка, ласточка, славка. «В гармонии соперник мой/ Был шум лесов, иль вихорь буйный, / Иль иволги напев живой»- писал Пушкин под впечатлением о пребывании в своей родной вотчине.
…А вот ещё, как он пишет: «Люби сей сад с обрушенным забором. . . ». И я ломаю голову: а что вызвало, что понудило гения употребить именно это слово – «обрушенный», а не, предположим, ветхий или гнилой, сваленный? Почему он именно так написал? Или я тебе показывал кресло поэта в его кабинете. Я месяц думал, куда его поставить, где оно могло стоять при жизни Пушкина, человека очень маленького роста, кстати. У тебя какой рост? 183 сантиметра. А у него было 5 вершков с хвостиком. Это, примерно, 160, ну, 161 сантиметр.
Всю жизнь, работая здесь, я пытаюсь понять предназначение каждой вещи в жизни Пушкина, влияние природы на его творчество и мировоззрение. Я постоянно задаюсь вопросами: как он смотрел, голову поворачивал, держал перо, ногами болтал, как с людьми разговаривал.
В жизни этого гения всё было настолько неожиданно, непривычно для нашего слабого разумения, что, как говорится, ни в сказке сказать, ни пером описать. Когда он приехал в этот дом, к слову, построенный еще Ганнибалом, то застал его в плачевном состоянии. И поначалу называл его не иначе, как «моя ветхая лачужка, моя изба». Но спустя какое-то время уже говорит: «мой дом, мой замок». Он здесь никогда не надевал фрака, цилиндра. Ходил в мужицких портках, в льняной рубахе. Здесь было начало нового Пушкина, народного поэта.
. . . Некоторое время назад у нас страшный ураган пронесся. За 20 минут свалил около 10 тысяч деревьев. Я думал не переживу этого катаклизма, а потом пришла мысль: нет худа без добра, природа начнет трудиться с удвоенной энергией, и Пушкиногорье, как и всё в природе, обновится. И еще не одно поколение людей приобщится к святости здешних мест.
А есть другая проблема. В пушкинском доме, ты сам видел, всего шесть комнат. Домик няни - это вообще избушка на курьих ножках. Но через неё (равно как и через дом Пушкина) в год проходит 600-700 тысяч человек. В юбилейные годы – до миллиона! Но в этих помещениях нет ведь ни раздевалки, ни камеры хранения. А люди идут и в снег, и в дождь, и во всякую иную погоду. А ведь в комнатах - уникальные предметы мебели, картины, книги. Износ их катастрофический! Два раза в год мы вынуждены поэтому объявлять санитарные месяцы, чтобы дать вещам отдохнуть, снять с них сырость, озонировать помещение. Хорошее дело. Так нам «пошли навстречу». Чиновники от культуры говорят мне: давайте вообще ограничим посещаемость домиков.
Теперь представь себе: человек приехал к нам из Хабаровска, а ему говорят: извините, но у нас вход ограниченный. В том же Ленинграде, если посетителя не пустили в Эрмитаж, то он пойдет в другие музеи города. Куда у нас пойдет? Так что пока я жив, здесь всем паломникам гарантирована свобода полная. Пусть всяк общается со своим Пушкины.
А Пушкин у каждого действительно свой. Тут кругом была права Марина Цветаева. Для меня он - живой человек. Веселый, парадоксальный, заядлый матерщинник. Именно матерщинник, а не ругающийся. Это очень разные вещи. Прибегал он к ненормативной, как мы теперь говорим лексике, в основном, в письмах. Всего 873 раза. Да, был бл…дун, каких наша отечественная литература и не знала. Хотя, честно говоря, и женоненавистников в ней окромя Гоголя, я что-то и не упомню.
. . . Конечно, ты прав: я знаю о Пушкине очень много такого, о чём мне никогда и никто написать не позволит. Но и того, что я уже написал вполне достаточно для удовлетворения моего тщеславия. (Его книги - «У лукоморья», «В краю великих вдохновений», «Приют, сияньем муз одетый», «Пушкиногорье», «Сердце оставляю вам», «Завет внуку» - М. З. ). Самовары, видишь, коллекционирую. Наверное, уже за три с половиной сотни перешагнул. Теперь вот колокольчиками увлекся. Научился на них вызванивать. Не музыка - благодать получается. А, может, это уже возраст. Вообще Господь меня щедро одарил. Я тебе скажу: жизнью своей доволен. И жена моя, Любовь Джелаловна, хорошо меня понимает, и друзья меня понимают. Друзей очень много. И ты видишь на своем примере, что всем им я самолично пишу, звоню им часто, как и они мне. Секретаря-то у меня нет.
Переписывался и перезванивался я с Гейченко до самой его смерти. Общение с ним было для меня и радостью, и гордостью одновременно. Написал о нём за эти годы с десяток материалов в различных изданиях. Каждый он читал и сам правил. По моей просьбе Семён Степанович собрал значительный материал на тему «Пушкин и армия». Говорил мне, что по большому счету эта тема ещё очень мало исследована даже притом, что «Пушкин - наше всё» и для многих людей он уже просто бронзовый памятник, больше ничего. Между тем Пушкин и окружающие его военные, влияние Пушкина на русскую армию, Пушкин и современные Вооруженные Силы - обо всём этом еще крайне скудно написано.
- Вот тебе тема на вскидку, - сказал мне однажды, - достойная самого пристального исследования. Как известно, по Брестскому миру Пушкиногорье оказалось в нейтральной полосе. И тогда комиссар по военным делам отправил германскому командованию такую телеграмму: «В Святогорском монастыре находится могила величайшего русского поэта Александра Пушкина. Нейтральная зона не может быть занята вооруженными людьми как той, так и другой стороны. Ввиду того, что эта могила является святыней русского народа, ходатайствую о допущении специальной военной охраны этой могилы». Совершенно неисследованная тема.
Благодаря общению с Семёном Степановичем, я прочитал всего Пушкина от корки до корки. Буквально. После этого признался ему: если бы в молодости хватило ума на такое предприятие, тот и жизнь моя по-иному бы сложилась. Он радостно согласился. Потому, сказал, что притяжение Пушкина практически безгранично для человека, владеющего русским языком.
Очень близкий приятель Гейченко известный публицист Василий Михайлович Песков однажды пометил столбиком на бумажке все роли Семена Степановича в музее-заповеднике. И получилось, что он: администратор, хозяйственник, экскурсовод, краевед, архивариус, землемер, землеустроитель, орнитолог, ботаник, мастер-озеленитель, садовник, литературовед, писатель, сценарист, бытописатель, хранитель и собиратель реликвий, и, наконец, просто директор.
Все это правда, но я бы еще добавил одну должность, которой Гейченко всегда до конца отдавался: уборщик. Идешь, бывало, с ним по аллее - обязательно поднимет кем-то брошенные окурок или бумажку. А в комнатах рукавом правой руки непременно вытрет на полировке стола следы от чьих-то жирных ладоней. Второй рукав его пиджака, за ненадобностью, был пришпилен в кармане. Глядя на неестественную конфигурацию его высокой худой фигуры с непокорной прядью седого вихря, я до жалостливых слёз всегда восхищался этим необычным человеком. С ним было всегда легко и приятно. Подтвердить это могут тысячи, если не десятки тысяч людей, знававших его накоротке или близко.
Сейчас нет-нет да и появится в печати очередное страстное письмо очередных ученых или писателей, взывающих в защиту тех или иных пенатов известных людей отечественной культуры. Кроме естественного чувства негодования и досады от происходящих безобразий, у меня всякий раз появляется мысль: как жаль, что там нет такого сподвижника, каким был покойный Гейченко. А возглавляли бы все музеи и заповедники такие люди – и не было бы у нас никаких проблем.
…Последний раз я побывал в Пушкиногорье в седьмую годовщину со дня смерти Семёна Степановича. Вспомнилось: «Вот завтра проснёшься, сходи к озеру. И крикни: «Александр Сергеевич!» Уверяю тебя, он обязательно ответит: «А-у-у! Иду-у!» Дух Пушкина должен быть благодарен духу Гейченко за беззаветную службу. Они сейчас на пару над Пушкиногорьем, наверняка, витают…

Михаил Захарчук.