Сегодня родился русский и советский писатель, автор многочисленных художественных произведений на историческую и военно-морскую тематику Валентин Саввич Пикуль. Общий тираж книг при его жизни (исключая журналы и зарубежные издания) составил примерно 20 млн экземпляров.
Имя этого писателя никогда и никого не оставляло равнодушным. Его почитатели восхваляли и продолжают возносить Пикуля до самых головокружительных творческих вершин. Его хулители, с рвением, достойным лучшего применения, уничтожали и по сию пору уничтожают всё им написанное «на корню». Сказать в этом смысле, что истина находится посредине, будет справедливо лишь отчасти. Слишком необычна, неординарна эта личность, чтобы укладывать её в линейные измерения бытовой оценочной логики.
Родом Валентин Пикуль из крестьян. Мать его, Мария Константиновна Каренина, став самостоятельной, переехала из псковского села в Ленинград и устроилась на фабрику «Скороход». Здесь и встретилась с Саввой Пикулем, служившим в то время на миноносце. Никто из родителей не испытывал тяги к литературе и искусству. Правда, у отца был хороший голос, но он им пользовался лишь на вечеринках. В детстве Валя тоже не блистал никакими талантами. Учился весьма посредственно. Всего пять классов закончил, когда началась Великая Отечественная война. Отец в звании батальонного комиссара морской пехоты ушел на фронт. Воевать и принять смерть ему пришлось под Сталинградом. Матери с сыном довелось пережить первую и самую страшную блокадную зиму. Потом эвакуировались в Архангельск. Оттуда четырнадцатилетний Валентин сбежал в школу юнг. Матери уже не было в живых. В 15 он - рулевой-сигнальщик эсминца «Грозный», в 16 - командир боевого поста. 17-летним встретил День Победы.
Это время, по собственному признанию Пикуля, было «счастливейшим выбором» в его жизни. «Сегодня, пожилой уже человек, я всё отчетливее и яснее понимаю, как мне повезло. И мысленно благодарю судьбу, что жизнь моя сложилась именно так, а не иначе, что в юности я попал на флот, что флот меня принял, одел, обул, дал профессию и, главное, воспитал, как солдата, гражданина и человека. Это было самое счастливое время в моей жизни, может быть, даже больше, чем сейчас я чувствовал тогда свою необходимость в этом мире. Я был нужен, и от меня многое зависело. Я благодарен флоту даже за то, что было тяжело. Благодарен за привитую дисциплину, за истинно мужские качества, которые он сформировал в нас. И когда мне в жизни, в литературной борьбе бывает кисло, трудно, тяжело, я вспоминаю годы войны, проведенные на флоте, и понимаю, что тогда было еще тяжелее. И ничего - выжил, выдержал, и надо ломить дальше, до конца».
По прошлым временам подобные признания от людей, взращенных системой, были чем-то вроде ритуала. Но как раз Пикуля система не лелеяла и не пестовала - наоборот, как бы не замечала его врожденного ярого патриотизма, может быть, прежде всего, за эту истовость. Тем дороже нам и ценнее его признание. Это и есть первый подвиг Пикуля: пережил блокаду - не помер, прошёл войну - не погиб.
Уволившись со службы, засел писать роман «Океанский патруль», что тоже можно смело полагать подвигом. Не забывайте, читатель «Столетия», что у Валентина Саввича из системного образования было и всю жизнь оставалось только пять классов средней школы! Остальное - самообразование, труд без преувеличения титанический, в отечественной литературе аналога не имеющий хотя бы потому, что ни в одном госучреждении, ни у одного отечественного деятеля культуры не было подобных пикулевским генеалогической и библиографической картотек, громадной коллекции портретных репродукций русских людей. Не каких-то известных, выдающихся, а обыкновенных обывателей. И насчитывалось их сотни тысяч!
Меж тем о своём «Патруле» Пикуль не любил вспоминать. Говорил, что будь на то его воля, изъял бы книгу отовсюду и уничтожил. «Считаю, что мой литературный путь начался с выступления Сергея Смирнова. Он открыл для всех нас замечательную страницу Великой Отечественной войны - героизм защитников Брестской крепости. Читая книгу, я задумался: почему мне так знаком этот материал? И вспомнил: нечто подобное уже было в русской истории, когда наш маленький гарнизон держал крепость Баязет во время войны с турками 1877-1878 гг. Так появился одноимённый роман. Потом я написал «Париж на три часа» - о разгроме армии Наполеона русскими войсками. Дальше перечислять не буду - романов много и практически все они исторические. (Пикуль написал свыше 30 романов и повестей. Девять из них экранизированы. У него около сотни исторических миниатюр. Общий прижизненный тираж его книг за вычетом журнальной периодики, примерно 21 миллион экземпляров. На сегодняшний день эта цифра составляет 500 миллионов экземпляров – М. З). Если же всерьёз говорить обо мне, как о писателе, то я - автор на самом деле одного гигантского, если можно так сказать, супер романа, о чём мало кто догадывается. Между тем я поставил перед собой довольно непростую, с моей точки зрения, задачу - описать одно столетие: с 1725 (смерть Петра 1), по 1825 год, до восстания декабристов. А для того, чтобы воплотить в жизнь все мной задуманное, надо прожить, примерно, 76 лет».
Эта запись в моем журналистском блокноте датирована 21 января 1980 года, когда я впервые встретился с Валентином Саввичем. (Всего мы виделись и общались трижды). То время было для Пикуля в высшей степени тяжелейшим. Критики, словно сговорившись, нещадно поносили все им написанное. Юрий Нагибин назвал его творчество «паскудством». Умерла вторая жена Вероника Феликсовна, которая была ещё и его ближайшим литературным помощником. Во всяком случае, значительную часть картотек и портретных репродукций собрала за рубежом именно она. Последние полгода жизнь её поддерживалась исключительно наркотиками, которые ещё никому этой самой жизни не спасли. Умерла и Вероника Феликсовна Чугунова (Гансовская) на руках у Пикуля. Потрясенный утратой, писатель запил, как говорится, по черному, не работал три или четыре месяца и даже не подходил к телефону.
Короче, о выполнении редакционного задания - взять интервью у Пикуля - не могло быть и речи. И вдруг, ранним морозным утром, ко мне в гостиницу приехал друг Боря Карпов, бывший в то время посткором «Красной звезды» по Прибалтийскому военному округу: «Три минуты на сборы! Саввич трезвый!»
Мы пулей помчались на улицу Весетас, 8. Застали Пикуля, примерно, в таком же состоянии, в каком был герой Баталова Гоша из фильма «Москва слезам не верит» после недельного запоя. Рабочий кабинет писателя очень напоминал корабельную каюту. Рядом с письменным столом стояла обыкновенная железная кровать, заправленная по-уставному. Над ней, в изголовье, висели бескозырка, гюйс и фотография молодого, бравого моряка Пикуля с тремя боевыми медалями на форменке. Письменный стол чем-то напоминал фрегат. На нем справа расположилась солидная чернильница-невыливайка из прозрачного стекла, а на ней покоилась длинная пластмассовая ручка с пером номер 86. Таким «стилом» он всегда писал. Боря был в этой квартире своим человеком. А я, познакомившись с Валентином Саввичем, тут же изложил суть своей просьбы насчет интервью.
Дело давнее, но сегодня возьму на себя смелость утверждать, что в том своём состоянии Пикуль вряд ли бы стал с кем-нибудь беседовать. Однако двум подполковникам, один из которых был ему близко знаком (Борис, чем мог, помогал писателю в бытовом плане, похороны его жены вообще взвалил на свои плечи), Валентин Саввич отказать не мог.
- Вот что, Борис, - распорядился хозяин, - ты часок погуляй и обязательно прикупи спиртное, а мы тем временем займёмся делом.
Позволю себе здесь привести некоторые выдержки из того давнишнего интервью лишь потому, что рассуждения писателя не утратили своей актуальности и по сей день, несмотря на все потрясения и катаклизмы, которые выпали на нашу долю за это недоброе время.
«В искусстве, если оно настоящее, должна всегда присутствовать тема патриотизма. Если мы проанализируем русскую поэзию, литературу живопись, архитектуру, то непременно увидим: они пронизаны патриотизмом. О подвигах слагались легенды в народе, и он гордился ими. Сейчас мы слабо заботимся о воспитании у молодежи доблести и верности Отечеству, полагая, что это вещи само собой разумеющиеся. Однако патриотизм нужно воспитывать точно так же, как трудолюбие, упорство, доброту и другие гуманистические качества. И литература здесь способна, на мой взгляд, играть очень важную роль.
Что касается меня, то я всегда воспеваю и славлю подвиг Отечества. Когда я касаюсь темы патриотизма, то пишу об этом без всякой натуги и словесных ухищрений. Мой патриотизм глубоко осознан и осмыслен благодаря тому, что я хорошо изучил прошлое нашей Родины. Я вообще считаю, что патриотизм - это своего рода культура духа, он воспитывается на сохранении лучших традиций народа. А у народа нашего замечательная история, достойная его величия. Она не нуждается в прихорашивании и подслащивании, в красивых легендах и выдумках».
«Один критик довольно язвительно написал, что Пикуль-де не имеет законченного образования - ни исторического, ни филологического. Он совершенно прав. Ни одного диплома в своей жизни я не получил и, представьте, не испытываю на сей счет никаких комплексов. Больше того, не понимаю людей, для которых образование становится самоцелью. Сколько мы теряем в масштабах государства из-за того, что сотни, тысячи людей получают образование, не имея не то что любви - даже привязанности к избранному предмету. Я всю жизнь был самоучкой. Когда-то читал всё подряд, как говорят, запоем. Например, очень много усвоил древнеримской классики, хотя она всегда далеко отстояла от моей основной работы. Сейчас я в чтении - рационалист. Жизнь коротка, а сделать предстоит много. Приходится себя ограничивать даже в таком удовольствии, как чтение. Но день, в который я не прочитал 200 страниц нужного мне познавательного текста, считаю для себя потерянным. Конечно, вряд ли кто сможет воспользоваться моим методом самообразования. Но я бы хотел, чтобы из всего сказанного каждый человек вынес главное: надо всю жизнь учиться».
«Любимый мой писатель - Салтыков-Щедрин. Часто перечитываю Герцена. Из советских писателей очень люблю Александра Малышкина. У этого писателя я многому научился в смысле ремесла. Могу даже сказать, что «Моонзунд», «Из тупика» написаны под непосредственным влиянием творчества Малышкина. Когда-то в молодости я прочитал всего Джека Лондона. Люблю его до сих пор за то, что писатель сумел создать образ сильного человека. Нам сейчас не хватает именно такого «джеклондонского» типа человека, не боящегося преград, умеющего пробить любую стенку, которую выстроят на его пути приспособленцы, мелкие, трусливые людишки».
«Много у нас шантрапы, болтаются вечерами без дела, пьют, обижают девушек. Как их вытянуть оттуда? Только занять чем-то. Неплохо бы возродить институт юнг в нашей стране. Не секрет, что в таких государствах, как Аргентина, Бразилия, никто не станет адмиралом, если он не был юнгой. Закон таков. И я считаю, что обучение, воспитание юнг должно происходить в островных условиях, а не в Риге или в Ленинграде. Именно островные условия. Даже если 30 процентов выйдут в офицеры, это будет уже хорошо. Это будут настоящие моряки. Вы знаете, когда во время войны у нас на Соловках организовалась школа юнг, думаете, там были все чистенькие, порядочные? Там тоже были такие, которые от тюрьмы бежали. Но они же стали людьми! Среди бывших юнг много крупных инженеров, врачей, учителей, писателей и, разумеется, офицеров».
«Боюсь, что сейчас офицерская честь существует, в основном, на словах. Многие сегодняшние офицеры, как мне кажется, не имеют той чести, которая была раньше. Далеко не у всех в службе есть высокая цель. Значительная часть из них не имеет сколь-нибудь серьёзных навыков, кроме зычного голоса. Раньше на офицера смотрели как на величину. Он прекрасно знал классическую литературу, несколько иностранных языков, умел музицировать, бывал почти на всех театральных премьерах. А сегодня офицеру некогда даже почитать. Это ненормальное положение, которое надо срочно выправлять».
Не знаю, появилась ли у некоторых моих читателей мысль, которая поневоле возникла у меня в то далекое время, когда мы впервые беседовали с писателем. И, видит Бог, ни на йоту не кривлю душой. Меня подмывало тогда сказать Валентину Саввичу: «Что же вы, дорогой наш человек, так правильно и подкупающе страстно говорите, а сами при этом гробите себя зеленым змием!»
Промолчал. Полагаю, грешен, не только из-за стеснения и робости. Ибо, когда вернулся «затаренный» по завязку Боря Карпов, мы втроем так наклюкались, что я потом смутно вспоминал, как они вдвоём меня проводили на вокзал и посадили в поезд.
Впрочем, история эта имела ещё более грустное продолжение. По возвращению из командировки я подготовил интервью с Пикулем, однако редакционная коллегия «Красной звезды» его отклонила. Основание: в ГлавПУре, во-первых, стало известно, что Пикуль находится в запое, а, во-вторых, пропагандировать его творчество, оказывается, не рекомендовал тогдашний ЦК КПСС. (В газете «Правда» вышла разгромная статья, где творчество Пикуля было названо «потоком сюжетных сплетен»). При этом никого совершенно не интересовало то незамысловатое обстоятельство, что происходило в душе Пикуля. Все делали вид, будто бы такого писателя и нет вовсе. Многие бы в подобной ситуации сломались, только не Валентин Саввич. Он выстоял. Перо из рук не уронил. И то был третий его подвиг.
О четвёртом подвиге Пикуля скажет его письмо другу Виктору Конецкому:
"Мой милый!
Моя личная жизнь сложилась в настоящий момент так, что мне за последнее время пришлось много ломать голову над тем, как жить дальше. Все, что сделано мною за эти годы дурного и обидного для хороших людей, окружающих меня, все это сделал не я, а - водка.
Я не знаю, что именно толкнуло меня в пору глубоких раздумий писать тебе. Очевидно то важное обстоятельство, что в тебе я часто угадывал себя и в себе угадывал тебя. Мы, кажется, не плохие люди, и Бог дал нам то, что принято называть талантом. Жили же мы с тобой жизнью скотской, если исключить из нашей жизни то время, когда мы работаем.
Прости, сам не выношу нотаций, но если ты человек, то ты поймешь и не осудишь этот мой тон.
Был у известного профессора-специалиста. Плохо наше дело, брат! На моих глазах за несколько лет спились и пропали хорошие люди, куда талантливее нас с тобой. Профессор сказал мне: «Три-четыре месяца вы не должны брать в рот не только капельку вина, но даже пива. Если выдержите - Вы спасены. Если же нет - Вы станете частым гостем нашей больницы. . . »
Страшные слова, брат. Видишь ли, можно было не ходить к профессору, как не ходят к нему тысячи и миллионы, можно жить и так, плюя на то, чтобы вокруг тебя говорили:
- А-а, это Пикуль (или: а, это Конецкий), парень не без искры, но пьет!. .
Все можно. Но только лучше не надо. Пишу тебе сейчас от чистого сердца, желая и тебе, и себе только хорошего. Не тебе объяснять, что каждый раз - будь то неприятность, будь то деньги в кармане, будь то еще что-нибудь, - мы бежали в кабак. Водка нам развязывает язык, водка нас дружит, лечит и пр. и пр. Про себя знаю точно: еще год-два такой скверны - и я погиб.
Закон, внушение, приказ самому себе, что хочешь (с моей стороны):
- Витька, держись!
Я пока держусь. . .
Начал хорошо. Даже не думал. Вернее: о водке как об огненной глупости я не думал и о том утешении, которое она мне давала и которого я теперь буду лишен. Это не просто животное пьянство - это пьянство моральное. Хотя и страшновато бывает подумать, что вот в иной раз пошел бы выпил, а теперь - нет.
Прости меня и не переставай общаться с трезвым Валькой. Хуже я от этого не стану, лучше - да. Желаю и тебе того же, но знаю, что на этом пути, как и в пьянстве, есть свои горести, свои драмы. Люди мы или не люди? Не хочется, чтобы каждая сволочь в Союзе тыкала в меня пальцем, говоря, что я пьяница. Денег нет. Сволочи! Подробности в разговоре.
Твой Валька Пикуль».
Ко времени, когда было написано это письмо, Валентин Саввич уже, как говорится, полностью взял себя в руки и контролировал ситуацию, переехав из Питера (как признавался не без недобрых усилий со стороны Даниила Гранина) в Ригу. Здесь ему во всем помогала третья жена Антонина Ильинична. Миловидная, красивая женщина, она ещё оказалась и большой умницей. Во всяком случае, возрождение Пикуля как трезвого человека и писателя - во многом заслуга именно Антонины Ильиничной. Она работала в библиотеке рижского окружного Дома офицеров, обладала потрясающей начитанностью и эрудицией. Первым читателем, зачастую даже литературным правщиком Валентина Савича стала именно она.
Да что там - правщиком. Эта женщина явилась в полном смысле слова ангелом-хранителем писателя. Она заботилась о нём, как львица о единственном своём детеныше. Ничего плохого не хочу сказать о Чугуновой, с которой Пикуль тоже жил душа в душу. Но с ней он понятия не имел, что такое настоящие женские забота, ухоженность и ласка. Вероника Феликсовна вся была в делах и трудах литературно-богемных, а на быт не обращала ни малейшего внимания. Антонина Ильинична буквально растворилась в своем супруге. Она даже подстригала его с регулярностью два раза в месяц! Саввич говорил мне, что на стрижке экономит 24 рабочих дня в год. И с гордостью добавлял: «Я, наверное, совершил когда-нибудь какое-то богоугодное дело, если Всевышний одарил его на закате жизни такой фантастической женщиной». Что было сущей правдой. (Сейчас Антонина Ильинична ведёт большую работу по увековечению имени писателя и пропаганде его творчества. Из-под её пера вышло несколько книг о муже: «Валентин Пикуль. Из первых уст», «Уважаемый Валентин Саввич!», «Валентин Пикуль. Я мерил жизнь томами книг», «Живёт страна Пикулия», а также фотоальбом «Жизнь и творчество Валентина Пикуля в фотографиях и документах». За эту писательскую деятельность А. И. Пикуль принята в Союз писателей России – М. З. ).
А Валентин Саввич умер летом 1990 года, не дожив до намеченного рубежа восемь лет. Стало быть, и не все свои литературные замыслы осуществил. Но и того, что он сделал достаточно, чтобы остаться в памяти благодарных потомков. Во всяком случае, в списки Военно-Морского Флота России имя Пикуля вписано навечно. Есть премия Министерства обороны его имени за лучшее произведение на военно-патриотическую тему. В Мурманске на аллее писателей установлен бюст Пикулю, а у школы № 1 заложен ему памятник. Имя писателя носят: сухогруз на Балтике, тральщик Черноморского флота, пограничный сторожевой корабль на Каспии. В городах Балтийске и Североморске названы улицы в честь писателя. Библиотеки Балтийского и Тихоокеанских флотов тоже носят его имя. В 1982 году была открыта планета Пикулия за номером Т4174.
. . . При жизни у Пикуля, как уже говорилось, не складывались отношения с критикой. Точнее, их не было вовсе, потому что писатель принципиально не обращал внимания на «подворотный лай всяких борзописцев». В его присутствии нельзя было этой темы даже касаться. К 70-летию со дня рождения писателя в «Независимой газете» появилась статья петербуржца Виктора Топорова «Слава и дело». Выдержкой оттуда я и закончу свой рассказ о Валентине Саввиче.
«Пикуль - человек-легенда, но легенда эта двусмысленна. Знаменитый писатель, в расцвете славы окружен полным забвением. Чемпион тиражей, презрительно окрещенных «макулатурными». Любимец массового читателя, тайный любимец интеллигентного и объект иронии элитарного. Русский Дрюон, может быть русский Дюма; советский Алданов; страшно сказать - разрешенный Солженицын. Человек, заставивший народ обратиться к отечественной истории, но профессиональными историками высмеянный и многажды уличенный в невежестве. Писатель-патриот в стране, в которой любая власть относится к патриотизму с самоубийственным недоверием. Писатель-трудоголик, один за другим выдававший на гора пухлые тома неряшливой полу журналистики, в которой знатоки отказывались видеть прозу, но которая была, тем не менее, прозой. Человек, подростком сбежавший на фронт и проживший затем всю жизнь нелюдимом, домоседом, добровольным изгоем. Герой одного-единственного скандала, но великого множества слухов. В святцы современной словесности не входящий ни при каком раскладе - вот только издают по-прежнему массово, но только в твердом переплете - как классика. И если правы наши либералы в вопросе о регулирующей руке рынка, то рынок голосует за Пикуля.
. . . Мне очень нравится такой казус: детский писатель из нашего города, сочинявший и издававший по дружбе с органами адаптированные для юношества жизнеописания «пламенных революционеров», сейчас с не меньшим успехом и энтузиазмом (а уж с кем он теперь дружит, сам Бог не ведает) предлагает для юношества жития православных святых. Нравится отечественная история по Александру Яковлеву, особенно новейшая. Нравятся исторические штудии Виктора Суворова и апокалиптический проект пересмотра всемирной истории, предложенный математиками. Мир сошел с ума, и безумие разнообразно, а рано начавший и рано ушедший Валентин Пикуль предстает в сегодняшнем свете здравомыслящим, серьезным и занимательным историческим писателем, - предстает кривым, которого в царстве слепых по всем канонам следует провозгласить королем».
И это - сущая правда. И это пятый посмертный подвиг Пикуля.

Михаил Захарчук.