Сегодня, одиннадцать лет назад, из жизни ушёл Александр Исаевич Солженицын – большой неоднозначный советский, русский писатель, ещё более неоднозначный общественный деятель. И в этой последней своей ипостаси он сродни фигуре Льва Толстого. К подобному утверждению можно относиться по-разному. Нельзя лишь отрицать того, что ушедший ХХ век не выдвинул из отечественной культурной среды более масштабной личности. О том, какое огромное место в моей жизни занимает этот исторический деятель видно хотя бы по некоторым страницам собственной книги «Через Миллениум или 20 лет на изломе тысячелетий».
18. 09. 90, вторник.
«Комсомольская правда» тиснула статью Александра Солженицына "Как нам обустроить Россию. Посильные соображения". Да не как-нибудь, а вкладкой-приложением тиражом 22 миллиона экземпляров! Леонид Ильич Брежнев со своими «скудными» тиражами в гробу отдыхает. Попробовал пробежать заметки «вермонтского отшельника» по диагонали, но понял: не получится. Надо будет посидеть с карандашом в руках. Тем более, что стиль «соображений» едва ли не старославянский.
У меня есть журнал «Новый мир» №1 (1963) с рассказами Солженицына «Не стоит село без праведника» (Твардовский назвал его «Матрёнин двор») и «Случай на станции Кочетовка» (под названием «Случай на станции Кречетовка»). Рассказ «Один день Ивана Денисовича» храню отпечатанным на машинке. В той же папке - «Вместо предисловия» Твардовского: «Жизненный материал, положенный в основу повести (так у Александра Трифоновича – М. З. ) А. Солженицына, необычен в советской литературе. Он несёт в себе отзвук тех болезненных явлений в нашем развитии, связанных с периодом развенчанного и отвергнутого партией культа личности, которые по времени хотя и отстоят от нас не так уж и далеко, представляются нам далёким прошлым. Но прошлое, как бы оно ни было, никогда не становится безразличным для настоящего. Залог полного и бесповоротного разрыва со всем тем в прошлом, чем оно было омрачено, - в правдивом и мужественном постижении до конца его последствий».
И ещё я храню, как драгоценный раритет, всё тот же «Новый мир» №8 (1963), где опубликована поэма Твардовского «Тёркин на том свете». «Ах, мой друг, читатель-дока, / Окажи такую честь:/ Накажи меня жестоко, / Но изволь сперва прочесть. /Не спеши с догадкой плоской/ Точно критик-грамотей/ Всюду слышать отголоски/ Недозволенных идей».
Всегда я полагал Твардовского одной из самых высоких поэтических вершин русской поэзии. Советской – самой высокой вершиной. Но больше всего меня потряс Александр Трифонович своей документальной прозой, письмами, дневниками. Не знаю другого писателя, кого в смысле пронзительной правдивости можно поставить рядом. Собственно, познакомившись с документальной прозой Трифоновича, я с тех пор стал читать, в основном, только её. И в то же время на обложке я записал ещё в год приобретения книжки (1974) «Проза. Статьи. Письма»: «Твардовский – герой легенды в Польше. Шляхтич, продавший чёрту душу (моё выделение – М. З. ) ради того, чтобы получить возможность исполнять свои прихоти». Прихотей никаких у Твардовского не наблюдалось. А вот то обстоятельство, что в молодости он вынужден был отказаться от своего отца, наложило неизгладимый отпечаток на личность писателя. Он был ментально ушиблен своим поступком и через его призму всю жизнь воевал с социализмом. И всю жизнь ему служил. На самом деле трагедия для большого ума страшная. Во всяком случае, не меньшая, чем продать душу дьяволу. Так вот самый сильный удар по социализму Твардовский нанёс именно Солженицыным. Нисколько я не сомневаюсь в том, что и без новомирской поддержки Александр Исаевич пробил бы себе дорогу в литературу. Рукописи, во-первых, на самом деле не горят, а во-вторых, что таланту предначертает Судьба, то всегда перешибёт любые людские преграды. Однако факт и тот, что супер баллистическую ракету по разрушению социалистического строя запустил именно Твардовский.
Завтра надо целый день присутствовать на совещании с военными, которое устраивают Ельцин и Предсовмин РСФСР Иван Степанович Силаев. Почему из всех тассовских спецкоров именно меня Генеральный распорядился отправить на это мероприятие – сие тайна великая есть. Политика как бы и вовсе не моя епархия.
*
. . . И, как очень мудро заметил великий русский писатель Александр Исаевич Солженицын: «В армейском порядке ничего не может быть осмеяно: начни выбивать устои, не знаешь, на котором повалится всё».
*
21. 11. 93, воскресенье.
Домой брал двухтомник Шолохова с «Тихим Доном». В который раз перечитал. Вернувшись, решил заодно уж перечесть всего своего двойного тёзку: «Донские рассказы», «Лазоревая степь», «Поднятая целина», «Они сражались за Родину», «Наука ненависти», «Слово о Родине», «Судьба человека». Всё остальное из восьмитомника читается по диагонали. Вот страница из седьмого тома: «Выступление в честь полёта первого советского человека в космос Юрия Гагарина. «Это здорово!» Всё. Из таких «выступлений» почти два тома.
Сейчас с новой силой разгорается спор об авторстве «Тихого Дона» - романа, безусловно, гениального, таких у человечества не более, чем пальцев на двух руках. Все противники Шолохова в основном перепевают «упрёки Солженицына». Вот они.
«Первое: «Тихий Дон» написан в чужом ключе по отношению к собственному автору. Автор (не будем говорить Шолохов) посвящает всю книгу защите донского казачества против иногородних и его сепаратизму от России. Шолохов же - как раз иногородний и всей своей деятельностью проводит линию, прямо противоположную автору этого романа.
Второе: кто-то в книге уничтожает любимых героев автора, едва дав высказаться им, что они думают, при первых же намёках их уничтожает. Ни один автор так не делает, потому что вся задача автора выразить себя через своих любимых героев.
Третье: Шолохов систематически от издания к изданию уничтожал язык «Тихого Дона», то есть стирал всё яркое, всё сильное, всё художественное выглаживал, как тракторами под ровное поле. Разве может так делать подлинный автор?
Четвёртое: наряду с высочайшей художественной тканью в романе помещены грубые пропагандистские вставки, которые читать нельзя, глаз и ухо не принимают. Эти пропагандистские вставки идут прямо против романа, прямо против автора, прямо против всего художественного замысла, композиции. Просто вот вырезано из газет и вставлено в нескольких местах. Причём языком этих пропагандистских вставок Шолохов и выступал всю жизнь: на съездах партии, на съездах писателей, в газетах. Вот это язык Шолохова, вот это.
Пятое: богатейшее знание того, чего Шолохов знать не мог, - не свой опыт. Автор описывает дореволюционное казачество с такой тонкостью, с такой глубиной, что надо было там десятилетиями жить, чтоб это всё видеть. Но в момент революции Шолохову было 12 лет. Он описывает Первую мировую войну, в которую был совсем мальчиком, десятилетним. Описывает гражданскую войну - к её концу ему было 15 лет.
Может, конечно, человек написать из чужого опыта и из чужого времени, но для этого он должен многие годы этот материал изучать. Шолохов, это шестое, показывает темп работы: он начинает своё произведение якобы двадцати лет, и потом в течении трёх лет всё выдаёт, в течении трёх лет появляется почти весь роман! Что же, и так может быть! Невероятный гений! Ничего не изучал, просто каким-то чудом и духом всё понял. Но после этого, седьмое, он замолкает на 45 лет. 45 лет мы ничего от него не слышим сравнимого, такого художественного уровня. А за последние 35 лет так вообще ничего. Была «Поднятая целина» раньше, несравнимый уровень, но что-то было, а сейчас совсем ничего. Ну, те, кто Шолохова знают, - знают, что, собственно, весь его уровень развития. . . даже не об уровне нужно говорить, образованный или необразованный, а - грамотный или неграмотный?
Я, однако, в книге сказал, что на сто процентов не утверждаю, что автор «Тихого Дона» именно Фёдор Крюков. Только всё больше сходится к тому, что он. Спорят о том - художественная высота, такая, как в «Тихом Доне», доступна ли была Крюкову? Я очень много прочёл Крюкова и считаю, что он до революции не имел, может быть, ровного уровня, то есть у него были выше уровни и ниже, но в момент революции, работая в Новочеркасске над романом, под грозными впечатлениями донских событий, ему достижимо было мастерство такой высоты, которую мы видим в «Тихом Доне». Уровень мастерства Крюкова я ещё надеюсь представить публике.
Я знаю, что в Советском Союзе будут сейчас появляться даже научные труды, доказывающие, что именно Шолохов автор «Тихого Дона», я предлагаю им открыто ответить на эти все перечисленные семь пунктов.
Известны ли архивы Шолохова?
Архива у Шолохова нет, и он говорит, что не мог его спасти из станицы в момент войны, хотя он там был главней секретаря райкома и ему любую машину бы подали. И Симонов сейчас говорит: «Я, конечно, никогда не осмелюсь спросить Шолохова, где его черновики. Кто вообще смеет кого-нибудь спрашивать об этом».
Какое у Шолохова образование? Когда он был у нас в Швеции, он говорил, что кончил гимназию.
Никакой гимназии он не кончал, вы можете тут прочесть, что он кончал. Он кончил четырёхклассное училище, а потом дальше он был чернорабочим и мелким служащим. Когда начали его травить в советской прессе, он вступил в партию, и травля прекратилась».
*
Сказать откровенно, мне по барабану – заимствовал что-то у кого-то Шолохов или исключительно всё сам написал. Сейчас в мире нет другого автора «Тихого Дона», кроме Шолохова. Стало быть, все его противника – это всего лишь рьяные уфологи. Более полувека они носятся с пришельцами, но никто их представить не может. Так и в этом случае. Люди просто злобствуют. И пусть. От того, что существуют гомеровский, шекспировский вопросы, для меня не перестают существовать Гомер с Шекспиром. Вернее, не перестаёт существовать их творчество. А маргинальные так называемые исследователи всегда будут, никогда не переведутся. Шолохов в жизни, конечно, был не безупречным человеком (а возможны ли такие в принципе?) Но он создал величайший роман. Для сравнения – «Доктор Живаго» Пастернака на фоне «Тихого Дона» - жалкое дилетантское упражнение. И если мне Бог дарует век, я ещё не раз перечитаю «тихий», но «Великий» «Дон». Вот «Поднятую целину» и все прочие сочинения вёшинского казака перечитывать не буду. Они гораздо слабее «Дона». Только мне это ни о чём ещё не говорит. Вон я - простой ремесленник, а всё равно некоторых своих вещей второй раз не напишу. Да и лучше не напишу. Бог избрал Шолохова, чтобы через этого станичника явить нам величайший роман. А два величайших романа ещё ни один человек из крови и плоти не написал. Невозможно две «Божественные комедии», два «Дон-Кихота», два «Войны и мира», два «Тихих Дона». Не мог такого добиться и Шолохов. Как ни старался.
И всё-таки, отчего же столь неистовствовал Солженицын по поводу «Тихого Дона»? Вы будете смеяться, однако от элементарной, примитивной, как шинельный хлястик, сальеровской зависти. Обидно, конечно, столько в жизни всего наворочать и умирать с пониманием, что ты всего лишь мелкий пишущий на фоне гения…
17. 01. 94, понедельник.
Приезжал ко мне Юра Прокофьев, известный отечественный телеоператор. Мы познакомились с ним в трагические дни землетрясения в Армении. Потом наши журналистские пути-дороги ещё много раз пересекались, и столько же раз я убеждался: профессионал Прокофьев, без преувеличения, международного класса. Плюс ко всему человек стоящий. Он исколесил весь мир, работая со всеми первыми лицами нашей страны, в том числе несколько лет - с Михаилом Горбачевым. Его телекамера запечатлевала многие исторические события последних десятилетий как у нас, так и за рубежом. Дружит с семьёй Солженицыных. Последнее обстоятельство и привело Юру ко мне. Родственника жены писателя - Натальи Дмитриевны - надо оградить от призыва в армию. Прокофьеву связей не занимать, но с чего начать мужик не знает. Грешным делом, я не впервые устраиваю отпрысков своих знакомцев подальше от воинской службы. Поднаторел. Но как уже не единожды признавался, сейчас не испытываю по этому поводу никаких угрызений совести. В армию, в которой я нынче служу, не отправил бы и собственного сына, будь он у меня.
25. 07. 94, понедельник.
Сегодня, завершив поездку по Востоку страны, в Москву возвратился из вынужденной эмиграции А. И. Солженицын. Личность – планетарная. И не столько тем, что он написал, сколько тем, как сумел построить свою жизнь. Лев Толстой, Махатма Ганди, Александр Солженицын – вершины примерно одного уровня. Это тем более заметно рядом с нынешними отечественными пигмеями – суетными, пошлыми, корыстолюбивыми, в конечном итоге – глупцами. Нельзя и мне пройти мимо такого события в истории страны.
*
Александр Исаевич Солженицын очень любил русский народ. И все сокрушался: ну почему в России так все плохо организовано? Дай, думает, хоть Рабкрин реорганизую! Только взялся - "извините, - говорят, - Александр Исаевич, его Владимир Ильич уже лет пятьдесят как реорганизовал!". "Ну вот и ладно, - подумал Александр Исаевич, - теперь бы нам только еще Россию обустроить, а там можно и на покой".
*
Как-то гулял писатель по лесу в своем Вермонте и все по русскому народу тосковал. Вдруг видит - идет по лесу девочка с корзинкой, а на голове у нее что-то большое, круглое. "Кто ты, девочка?" - спрашивает Александр Исаевич. "Я, - отвечает, - Красная Шапочка. А иду я к бабушке с пирожками". "Так вот она какая, Красная Шапочка!" - подумал Александр Исаевич. Вернулся поскорее домой, сел за рабочий стол и задумал роман с продолжением: "Красное колесо".
*
Как-то приехал Солженицын в Киев - мать городов русских. А там хохлы – ходят. "Вы кто такие?" - спрашивает Александр Исаевич. "Мы хохлы" – отвечают хохлы. "Какие же вы хохлы? - обиделся Александр Исаевич. - Я, может, сам, по матери, хохол! Но я же русский!". "По матери-то и мы можем" - обиделись, в свою очередь, хохлы. Так и спорили они без понимания у подножия исторической Батыевой горы.
*
Однажды купил Солженицын железнодорожный вагон и стал ездить в этом вагоне к народу по всей необъятной России. Как-то заехал в Ясную Поляну, к Толстому, Льву Николаевичу, в гости. Лев же Николаевич Толстой, как известно, очень любил детей. Вот он стал их Александру Исаевичу показывать, истории про них рассказывать. "А учебников-то им и не хватает" – с тоской подумал Александр Исаевич. Сел в свой вагон и уехал.
*
Александр Исаевич очень любил русский народ. Народ же отвечал ему полной взаимностью. Вот только обустраиваться никак не желал. Александр Исаевич бился-бился, книжки выпускал-выпускал - ни в какую! "Это потому что казахи с белорусами от нас отделились!"- догадался Александр Исаевич. И стал писать письма казахам и белорусам, разговаривая с ними на их родном русском языке.
*
Чапаев с Петькой идут по Цюриху, а навстречу негр. «Кто это? - спрашивает Чапаев. - Не узнаешь, Василий Иваныч? Это ж Солженицын!» - «Ну надо же, Петька, как очернили человека!»
*
3. 05. 95, среда.
Из Орла позвонил Юра Прокофьёв: «Приезжай. Мы здесь три дня будем. Устрою тебе интервью с Солженицыным какой хочешь продолжительности». Отвечал я уклончиво, потому что мне уже в тягость даже такие кратковременные командировки. Наелся ими до отвращения. Юрка попенял: «Смотри: в Москве тебе придётся с Натальей Дмитриевной договариваться. А это дело не простое. Меж тем, тут, в Орле, мы даже могли бы вместе посидеть за рюмкой». Ехать – не ехать. Любит – не любит, К сердцу прижмёт. К чёрту пошлёт… Так и уснул в сомнениях.
*
«Солженицын в одиночку борется с многомиллионным аппаратом и политической полицией только средствами слова – и не безуспешно. За это стоит простить ему все его недостатки. До того момента, пока он не придёт к власти. Слава Богу, это ему не грозит». Д. Самойлов, 17 января 1974 года.
Как общественному отечественному деятелю Солженицыну цены нет. Это мыслитель уровня Толстого. Под графа Александр Исаевич и косил мало-мало. Но как литератор он довольно посредственная фигура, пожалуй, что и в денщики не годящаяся Лёве Николаевичу.
*
Некоторое время лауреат Нобелевской премии в области литературы Александр Солженицын подметал дачный двор у лауреата Ленинской премии в области музыки Мстислава Ростроповича. Больше таких примеров мировая история не знает.
*
3. 03. 97, понедельник.
«Независимая газета» со свойственной ей обстоятельностью «отметила» кончину Андрея Синявского. Чем навредила собственному имиджу несказанно. Уже не говорю о том, что фотокорром на похоронах работал… главный редактор Виталий Третьяков. Но это ещё полбеды. Игорь Зотов, не самый глупый публицист в стране ставит на одну доску Солженицына, Бродского и Синявского. А другой штык «Независимой» - Шохина, как её всегда называет Виталий Товиевич – Вика вообще, по-моему, сморозила глупость: «В лагере были написаны «прогулки с Пушкиным» - самая весёлая и правдивая книга о солнце русской поэзии». Кто такой Синявский-Абрам Тэрц? Едкий, злобный и вонючий литератор, возомнивший из себя невесть что. К Солженицыну пишет: «Я к вам обращаюсь не как писатель к писателю, но как лагерник к лагернику». Насколько мне известно, Александр Исаевич не удостоил Синявского ответом. И правильно сделал. Человек, написавший о Пушкине: «вбежал в поэзию на тонких эротических ножках» и не русский, и не писатель вовсе. Для меня во всяком случае. Хотя с другой стороны «этот Абрам» преподавал Высоцкому литературу в Школе-студии МХАТа.
*
28. 11. 97, пятница.
В «АиФ» на две страницы материал «Солженицыны». Уникальная семья. Редкая. Потрясающая.
- Рано они (сыновья - Ермолай, Игнат, Дмитрий – М. З. ) осознали и перенесли отцовскую славу? Ведь так легко неокрепшим душам "свихнуться" на почве родительской известности! И примеров тому тьма. . .
- К счастью для нас и для них, когда они поняли "размер" мировой известности отца, которая косвенно и на них пала, они восприняли этот факт своей биографии очень скромно. Никогда не относили славу отца к себе, никогда не пытались на ней проехаться. Напротив: были сверхщепетильны. А теперь они уже взрослые люди - им 27, 25 и 24 года. Так у отца выросло три друга и три советчика. Три обсуждателя. Он с ними разговаривает, как с молодыми друзьями.
- Я представляю, если вы вместе, это уже как в раю?
- А ждём мы их как! Но, к сожалению, редко когда бывают с нами сразу все трое.
- Вы поддерживаете отношения со своей американской внучкой?
- Ещё бы! У меня одна внучка, от умершего старшего сына. Она живёт в Нью-Йорке со своей матерью-американкой. Этим летом они гостили у нас, и надеюсь, что Таня будет всё больше и больше времени проводить у нас. Я нежно и сильно сё люблю. И мальчикам в своё время я тоже много нутра отдавала. Я всегда была горячей матерью. Но строгой.
- А жениться они собираются?
- Ох, мы бы очень хотели, чтобы они женились на русских девочках. Или хотя бы, чтобы их жёны говорили по-русски. Потому что у внуков будет язык их матерей. Но самое главное, конечно, не национальность жены, а чтобы была подлинная любовь. Чтобы каждый старался дать больше другому, чем взять себе.
- Из разных периодов вашей жизни - такой разной и такой напряжённой - какой казался вам самым счастливым?
- Были очень трудные полосы жизни, но счастливой я себя помню всегда, с раннего детства. Самая первая память: просыпаюсь - и бесконечно счастлива. А потом, в особенно высокие моменты счастья, находил почти испуг: чем же я буду расплачиваться? как же я Бога возблагодарю?
*
А ведь у меня есть домашний телефон Солженицыных. Ни разу ещё им не воспользовался.
24. 06. 98, среда.
«Общая» дала целую полосу «Научиться держать жизнь в собственных руках. Александр Солженицын отвечает на вопросы калужан».
«Естественно, я бы хотел, чтобы молодые люди, вступающие в жизнь, оградились от того растления, которое сегодня усиленно привносится даже Министерством образования, штампующим растленные книжки и учебные программы. Я хотел бы, чтобы они удержались от соблазнов, которые подстерегают их на каждом шагу, а потом горечью отдадутся в их душах. Я встречался со старшеклассниками во многих местах и больше всего хотел, чтобы они поверили мне, чтобы мои слова дошли до них. Мне кажется, это происходило. Я говорил им, что прожил довольно тяжелую, а главное, разнообразную жизнь. Я видел фронт. Я видел тюрьмы. Я видел лагеря. Я видел больницы, где люди обречены на смерть. Я наблюдал за тем, как люди все это переносят. И войну, и неволю, и смертельные болезни. И казалось, что многое там зависело не от тебя. На войне не знаешь, где пуля ждет. Не знаешь, на какую работу тебя пошлют в лагере - может быть, смертельную. Или как вырвать из себя болезнь. Но при всем том я убедился, что судьба человека - это его характер. На самом деле не внешние обстоятельства, не бытие первично и определяет сознание, а сознание определяет бытие. Мы сами не замечаем, как ежедневно, ежегодно совершаем выбор, как нам поступить. Иногда ничтожный выбор, который кажется совершенно неважным - надеть сегодня пальто или не надевать. В другой раз выбор посерьезней, в третий раз голова прямо ломится, как же решить. Мы все выбираем сами. И от этих наших выборов складывается не цепь случайностей, а наша судьба, как мы ее сами выковали. Я говорил старшеклассникам: вы кончаете сегодня школу во враждебных условиях. Все сделано для того, чтобы испоганить вашу душу, а вас растоптать. Но если вы будете держаться за свой характер, вы все это преодолеете. Я видел, как люди, идущие на смерть в разных условиях, это преодолевали. Как дух оказывался сильнее обстоятельств, сильнее так называемого бытия».
Вот всем хорош Александр Исаевич. И много его произведений я прочитал. Даст Бог, прочитаю ещё всенепременно. Своей жизнью он поднимает и оправдывает буквально всё, что выходит из-под его пера. Но ведь он же всегда серьёзен. Никогда не слышал из его уст шутки. Даже как-то странно.
16. 12. 98 среда.
«Независимая» отвела половину «Ex libris НГ» Солженицыну. Достойно. Но для меня ничего нового. Про Солженицына уже всё и всеми сказано.
26. 05. 99, четверг.
«Комсомолка» отметила 5-летнюю годовщину возвращения Солженицына в Россию. Никто другой, по-моему, этого не сделал. Признаться, я и сам запамятовал такую невзрачную дату. Хотя имею к ней самое прямое отношение. Ведь я один дал в «Красной звезде» интервью с Юркой Прокофьевым, который был главным распорядительным директором великого события по имени «Продвижение великого русского писателя земли русской по Великой Земле Русской». Надо позвонить Юрке. Хоть узнать последние новости, связанные с Александром Исаевичем.
Новояз от Солженицына: «Угреться – согреться; испыток не убыток – попытка не пытка; моркошка – морковка; дурандай – дуралей; шарашка; образованцы – учились чему-нибудь и как-нибудь». А что – должно прижиться. Во всяком случае, я буду пользовать эти слова.

Михаил Захарчук