Ровно четверть века назад нас покинул величайший актёр ХХ века, народный артист СССР, заслуженный деятель искусств Словакии, Герой Социалистического Труда, кавалер трёх орденов Ленина, орденов Отечественной войны I степени и Дружбы народов, шести медалей, лауреат Ленинской и Государственных премий, обладатель восьми международных кинопризов Иннокентий Михайлович Смоктуновский. Он был единственным известным в стране актёром, дважды награждённым медалью «За отвагу» - высшей медалью в наградной системе СССР. Это - самая популярная и ценимая воюющими в Великую Отечественную награда из серебра 925 пробы. Давалась исключительно за личную храбрость, проявленную в бою. И никак иначе. Просто «за участие» её получить было невозможно.
Судьба подарила мне общение с этим великим актёром и человеком…
*
Ещё в академические годы, когда меня избрали членом бюро Всероссийского театрального общества (ВТО) мы очень плотно общались с артистами МХАТа, который тогда ещё был неразделённым. Дружбе нашей благоволил сам Олег Николаевич Ефремов, который искренне был убежден: союз искусства и труда - есть столбовая дорога для всей отечественной драматургии. Остальное, так - дорожки. Которые вреда, конечно, не приносят, не говоря уже о пользе, но по ним особо не находишься. Поэтому МХАТ времен Ефремова, когда на сцене театра фырчали и гудели домны, дружил со многими трудовыми коллективами столицы, имел своих шефов и по всей стране, куда периодически ездил на гастроли. Короче, все ведущие актеры МХАТа регулярно проводили у нас в ВТО свои творческие вечера под патриотическим девизом «Союз искусства и труда».
А Смоктуновский постоянно отказывался с нами сотрудничать. И я однажды напрямик поинтересовался у Ефремова, почему Иннокентий Михайлович постоянно сачкует? «Понимаешь, Кеша физически не переносит любой шефской работы, всяких выдергиваний для встреч со зрителями. И бесплатной игры не терпит. Ну уж такой он, что ж ты с ним поделаешь». Ах, так, возмутился я, тогда молодой и горячий. И однажды попробовал самостоятельно договориться со Смоктуновским о его творческом вечере. Думалось, что рафинированный интеллигентный артист - милейший и добрейший человек. Оказалось, что я сильно ошибался. Иннокентий Михайлович, не очень подбирая выражения, круто послал меня по известному русскому адресу.
Во времена Генсека Черненко редакция «Комсомольской правды» решила провести выездное заседание своей коллегии на родине Константина Устиновича. Пригласили и меня, как своего военного внештатного корреспондента. Перед отлетом самолета мы по старинной комсомольской традиции изрядно набрались. Об этом я сильно пожалел, как только вошел в салон самолета и нашел свое место. Рядом оказался Смоктуновский. . .
Хмель, он хорош, когда и твой собеседник под градусом, и вы любите друг друга. Или хотя бы ваши отношения зиждутся на уровне: «Ты меня уважаешь?» Ничего подобного тогда не наблюдалось и в зародыше. Смоктуновскому хорошо подвыпивший майор был изначально противен ровно настолько, насколько бывает несносен пьяный трезвому. Все мои попытки как-то разговорить его, встречали не просто непонимание – враждебность. Возможно ещё и потому, что крепкие напитки ослабляют волю, но крепят наглость, и я напрямую олицетворял собой тогда эту истину. Дошло до того, что Иннокентий Михайлович пригрозил мне, если я от него не отвяжусь, то он обратится к командиру борта. Это было уже слишком. Заметив артисту: «Жаль, что нам так и не удалось послушать начальника транспортного цеха», я гордо удалился в хвост самолета, где мы вместе с друзьями-комсомольцами, возглавляемыми телеобозревателем Игорем Фесуненко, продолжили вкушать спиртное.
За две недели я исколесил Красноярский край - родину К. У. Черненко - вдоль и в поперёк. И, конечно же, отстал от бригады «Комсомольской правды». Улетал в Москву один. Военные друзья привезли меня к самолёту за несколько минут до его отлета. Уже пройдя досмотр, я увидел Смоктуновского, который прощался с мужчиной и женщиной. Как только они расстались, я быстренько смотался к провожающим Смоктуновского. Дело в том, что я забыл его отчество, а хотелось извиниться за своё нетрезвое хамство. (Оказалось, он прилетал в родной Красноярск на похороны очень близкого человека). Думалось, подойду после взлета к Иннокентию Михайловичу и скажу: простите меня, наглеца. Не получилось. Мое место (в это кому-то трудно будет поверить, скажут, врёт!) вновь оказалось рядом со Смоктуновским! И он, естественно, меня узнал. Но в этот раз уже артист был хорошо подвыпивший и, конечно, совершенно в другом настроении. Внимательно рассмотрев мой билет, он заметил: «Мистика какая-то!» Некоторое время мы оба молчали, а потом я достал подаренную военными красноярскую сорокаградусную…
Скажу без хвастовства: я уже тогда прекрасно понимал, кто такой Смоктуновский. Возможно, даже самый лучший, самый талантливый, да что там - гениальный актер, которых и за всю-то российскую театральную историю наберется от силы три - пять человек, не более. И надо же было такому счастью случиться, чтобы он тогда со мной столь замечательно пообщался, практически все долгие часы полета из Красноярска в Москву. Вот лишь некоторые фрагменты из его рассказа. . .
- Родился я в селе Татьяновка Томской области. Родители бежали от деревенского голода сначала в Томск, но там долго не задержались, потом - в Красноярск. Отец устроился работать грузчиком в порту, силой он обладал исключительной. Мать нашла место на колбасной фабрике. Когда в наших краях случился второй повальный голод 1932 года (Смоктуновский 1925 года рождения - М. З. ), родители отдали нас с Володей на воспитание родной сестре отца, Надежде Петровне. Аркашка, - единственный в нашей семье блондин такой, настоящий, - остался с отцом и матерью, он был их любимчиком. Нас с черным Володькой так не любили. Тетка своих детей не имела, поэтому всю душу в нас вложила. Тем не менее, из-за бедности мне пришлось школу бросить и учиться сначала на фельдшера, потом на киномеханика. . .
Помню, как я провожал отца на фронт. Я тайно любил его за ухарство, залихватский характер, за бесшабашность. Почему-то глядел на него и думал: это какая же большая мишень для фашистов будет. Он и погиб на фронте. А вскоре и меня забрали в армию. Направили в Киевское пехотное училище, но быстро исключили из него за то, что в учебное время я собирал с голодухи оставшуюся в поле картошку. С меня сорвали курсантские нашивки и отправили в штрафбат на Курскую дугу. Казалось, что большего пекла в жизни мне уже не доведётся видеть. Увидел при форсировании Днепра. Там же за доставку ценного донесения был награждён медалью «За отвагу». Уже после войны я узнал, что на этой «чудной реке при тихой погоде» полегло почти полмиллиона человек, а ранено было около 1 миллиона 300 тысяч человек. А у меня хотя бы одна царапина случилась. И так долгих два года я провоевал словно заговорённый от вражеских пуль, хотя в основном воевал на передовой. А потом попал в окружение в боях за Житомир и там же меня пленили немцы. Кормили баландой, в которой вместе с кишками болтался кал животных. К нам приходили немецкие агитаторы, звали в армию Власова. Угощали шоколадом. После каждого визита с ними уходило не меньше взвода. Человек 20–30. Но вот меня что-то такое – Бог, наверное, спас от позорного поступка. Я бежал из лагеря, когда нас вели к печам, сжигать. Спрятался под мостом. И опять же, благодаря Богу, и какому-то чудесному наитию я добраться до поселка Дмитровки. Помню, как постучался в ближайшую хату, мне открыли, я сделал шаг и упал без сознания. Меня за месяц выходила, на ноги поставила баба-хохлушка Василиса Шевчук. Я до самой её смерти помогал чем мог. И детям её и внукам помогал. Я этим не хвастаюсь – упаси Господь. Из этого посёлка, оклемавшись, я отправился к партизанам. Войну закончил сержантом под Берлином, в городке, название которого всю жизнь помнить буду: Гревесмюлен. Был награжден второй медалью «За отвагу». А ту, первую, к которой меня представили еще в 1943 году, когда я выполнял обязанности связного 212-гвардейского стрелкового полка, получил почти полвека спустя. Тот факт, что я побывал 1 месяц и 4 дня в плену, потерял уже былую остроту.
А в Красноярск я почему вернулся? Во всяком случае, не только потому, что родом оттуда. Просто мне, бывшему военнопленному, любые большие города и большие дороги были закрыты. По тогдашнему своему паспорту я не имел права посещать лишь тридцать девять городов Советского Союза. И Красноярск, к слову, находился в их числе, если бы я не оттуда родом. Сначала хотел определиться в лесотехнический институт, но в итоге поступил в театральную студию, откуда меня выгнали за драку. Больше специального образования не получал нигде, чем меня всю жизнь отдельные доброхоты попрекали. Поехал я в Норильск, где директор местного театра набирал труппу. Кстати, это он заставлял меня изменить мою фамилию Смоктуновича на псевдоним Славянинова. Я не соглашался, он угрожал меня уволить, тогда с обоюдного согласия сделали мою фамилию Смоктуновский. Проработал я в Норильске четыре года. Здоровье изрядно подорвал, потому что мне категорически противопоказаны условия Крайнего Севера. Зато и школу прошёл в Норильске замечательную. Там же работали в основном заключенные актеры со всего Союза. Такое созвездие талантов можно было встретить разве что во МХАТе. Там же, к слову, я познакомился и на всю жизнь подружился с Георгием Жженовым. После Норильска началась моя бродяжья жизнь. Работал в театрах Махачкалы, Сталинграда. Причем оба эти театра носили имена буревестника революции Максима Горького. Затем был Театр имени Ленинского комсомола в Москве, куда меня вызвали, но потом не приняли. Точно так же, как не приняли впоследствии в театры сатиры, драмы и комедии, Станиславского, Советской Армии. Всего восемь театров от меня отказались. К тому времени кое-какое имя у меня уже было. За десять провинциальных лет я успел сыграть свыше пятидесяти ролей. И, тем не менее, в Москве пришлось попросту бомжевать. В фильме «Москва слезам не верит» обо мне точно сказано. Несколько месяцев я жил без денег, без, прописки, без работы. Тогда же мне встретилась девушка Соломка (Суламифь Михайловна - М. З. ), ставшая впоследствии моей женой, помогшая мне устроиться на работу в Театр-студию киноактера. С той поры меня стали приглашать и на работу в кино. На экране меня, кстати, приметил Товстоногов. Он мне потом говорил: у Вас, Кеша, глаза Мышкина. Собственно, с Достоевского и начинается моя известность. Если бы судьба не столкнула меня с его наследием - неизвестно, как бы еще сложилась моя жизнь.
- Из БДТ вы ушли из-за конфликта с Товстоноговым?
- Нет, из-за того, что меня труппа не понимала, не жаловала. Судачили о моей театральной «неграмотности», «необразованности». Говорили, что в Мышкине я просто играю самого себя, то бишь, - неврастеника, а мастерства у меня - никакого. Товстоногов, тот наоборот, хотел меня пробовать на роль Чацкого. Козинцев, кстати, тогда же пригласил меня на Гамлета безо всяких проб. А в театре возмутились: нельзя играть в кино и на сцене одновременно. Другим можно, мне - нельзя. Я и ушел.
- Ефремов - ваш режиссер?
- Да. Я сделаю все, что он скажет. Сакулина я, к примеру, не хотел играть. И ни один человек на свете меня на это не уговорил бы. Кроме Ефремова. Я же отказался от предложения Григория Михайловича Козинцева сыграть короля Лира, а от партийного вожака и подавно бы отказался. Но - Ефремов!
- Что у вас получилось лучше: Гамлет или Мышкин?
- Обе роли получились. Во-первых, потому что у меня там и там были хорошие помощники: Шекспир и Достоевский. Во-вторых, я сыграл эти персонажи в том возрасте, в котором их должно играть. Лоренс Оливье еще в 66-м году спросил меня: «Сколько Вам лет?» - «Сорок два года» - «О, успел, повезло! Потом сердце не выдерживает подобной нагрузки».
- Если я напишу в своем материале, что вы - гений, как вы к этому отнесетесь?
- Вопрос на самом деле сложнее, чем вы думаете. Но на его серьезное обсуждение понадобилось бы много времени. Скажу Вам так: я очень способный человек, которому посчастливилось заниматься тем, к чему рожден был и провиденьем сподоблен. У меня же за плечами - Гамлет, Мышкин, царь Федор, Иванов, Иудушка Головлев, Деточкин, Чайковский, Моисей Моисеевич из «Степи», Циолковский, Плюшкин, Илья Куликов из «9 дней одного года». Со мной рядом встать сейчас трудно, если вообще возможно, еще и потому, что я очень работоспособный. Я вкалываю как ломовая лошадь, как мужик на своей собственной пашне. Я, если хотите, и есть мужик, у меня корни посконные. Но я - мужик-лидер - редкое сочетание по нынешним временам.
- Вам в жизни еще и очень везло на роли. . .
- Не только на роли. По жизни я вообще чрезвычайно везучий человек. Одна война чего стоит. Там сонм смертей мимо меня пролетели и не задели. В Польше, к примеру, мне пришлось командовать почти взводом автоматчиков 641-го стрелкового полка. Мы ночью однажды выполняли отвлекающий манёвр. В живых осталось только девять человек – восемь из них были тяжело раненые. Кроме меня. Норильск наградил меня целым букетом болезней, к которым уже в Москве прибавился туберкулез, выведший меня из строя на два года. Плюс был ещё инфаркт. А я вот - выжил. Да что там говорить, если я однажды перевернулся в собственной «Волге» с женой, сыном и дочерью. И ни у кого - ни единой царапины. Нет, ангел-хранитель у меня определенно есть. . .
Мы покинули самолёт, и вышли на площадь перед аэропортом в надежде поймать такси. Но когда подсчитали имеющуюся у нас наличность, с грустью обнаружили: в поездке сильно оба поиздержались и на машину не хватит. И, слава Богу. Сели на электричку, доехали до Павелецкого вокзала, где и распрощались. Смоктуновский направился в метро, а я зашёл в зал ожидания и по свежим следам упорядочил лихорадочно, кое-как сделанные записи. Знал: такой фарт вряд ли когда-либо повторится. И как в воду глядел: на подпись готового материала потратил потом едва ли не полгода. . .

Михаил Захарчук.